Юрий Николаевич Бурносов 
Три розы

Числа и знаки – 2

Юрий Бурносов
Три розы

Дьявол всегда озабочен увеличением числа своих сторонников.
Гваццо. Compendium Maleficarum

Зачем же мы должны оставлять теперь путь известный, указанный нам в проповедях, чтобы следовать по неизвестному?
Энеа делла Стуфа

Высшие существа остаются такими, какими должны быть в вечности.
Джованни Пико делла Мирандола. 900 тезисов (Речь о достоинстве человека)

Как это происходит, невозможно описать словами, лишь испытать на себе. Ибо все, что можно сказать об этом, так далеко от действительности и ничтожно, как песчинка по сравнению с небом. Чтобы мы сами это испытали и достигли, да поможет нам Бог!
Иоханн Таулер. Проповеди

ГЛАВА ПЕРВАЯ,
в которой мы возвращаемся ненадолго к событиям, завершающим книгу о двух квадратах, и где также появляется некий Мальтус Фолькон, коему в дальнейшем нашем повествовании будет уделено не так уж мало места

Как уже было сказано, путешествие к Ледяному Пальцу подкосило и здоровье, и рассудок Бофранка, каковые пришли в полнейшее расстройство. Порою он бывал весел и бодр, но иногда углублялся в себя и сидел, погружен в раздумья, что‑то бормоча себе под нос. Запустив прическу и позабыв румяна, конестабль подурнел, и к возвращению в столицу не каждый из знакомых узнал бы прежнего щеголя Бофранка.
Грейскомиссару Фолькону он написал пространный отчет, содержащий в основном сведения о землях Северной Марки, их обитателях, обычаях, а также некие намеки в отношении бургмайстера Вольдемаруса Эблеса. Что касаемо событий на острове Сваме, конестабль о них умолчал, ограничившись лишь замечанием, что на побережье живут бедные рыбаки, сам же остров безлюден и непригоден для обитания.
Хорошо ли поступил Бофранк, дурно ли, он старался не думать. Одним утешался конестабль: властвовали над ним вещи выше его постижения, так что трудиться их понять было и напрасно, и душепогубительно.
Не желая ни обдумывать, ни обсуждать сии необъяснимые события, Бофранк доверился лишь Проктору Жеалю. Тот – а они как раз сидели в «Камне» – выпил рюмочку мятной настойки и промолвил:
– История твоя темная, и многое в ней напоминает дурманный бред – вот что я сказал бы, не знай я тебя, друг мой Хаиме. Допустим, что противостояние странных ветвей не менее странной религии – истинно. Доказать это, равно как и опровергнуть, ты не можешь. Я не знаю, что случится, если появится здесь пресловутый Шарден Клааке. Но покамест его нет и судьба его неизвестна, ты – единственный свидетель. Баффельт даже не вызвал тебя для аудиенции – это говорит о том, что интерес к тебе утрачен. Дело об убийстве грейсфрате осталось нераскрытым, и грейскомиссар, полагаю, также решит, что в тебе нет нужды. Вернись к преподаванию и постарайся забыть обо всем, если только сама жизнь не найдет способа напомнить.
Следуя словам Жеаля, Бофранк и в самом деле вернулся к преподаванию, как только почувствовал в себе должные для того силы. Единственно, чего он опасался, так это появления злокозненного Шардена Клааке, но тот словно в воду канул.
Труды Секуративной Палаты после того, как вместо умершего герцога ее непосредственным куратором стал брат покойного владетеля Нейс, ничуть не уменьшились; говорили, что герцог Нейс почти никак не касается секуративных дел, оставив все вопросы на усмотрение руководства Палаты – верно, так было к лучшему. Что же до правящего короля, то ему и в прежние поры недоставало желания интересоваться сыскными делами.
Со временем к конестаблю вернулась прежняя требовательность к платью, он в меру возможностей обновил гардероб согласно требованиям теперешней моды и некоторое время после попытался разыскать своих давешних спутников.
Обнаружить Акселя труда не составило – он так и служил в Секуративной Палате и даже немного возвысился в чине, сделавшись командиром ночного патруля в ранге десятника. Не найдя в себе сил опуститься до излишнего панибратства с простолюдином, Бофранк тем не менее выпил с ним по стакану вина в «Козе и розе». Аксель тут же порекомендовал конестаблю в прислуги некоего пройдошистого малого именем Лееб, на что Бофранк обещал подумать – с горечью заметив про себя, что денег на содержание постоянной прислуги у него теперь решительно недостает.
Поведал Аксель и о судьбе Оггле Свонка. Тот, как выяснилось, работал подмастерьем в лавке мясника и на жизнь не жаловался, Аксель порою покупал у него то окорок, а то бычью печенку по весьма невысокой цене (дешевизна объяснялась тем, что Оггле Свонк попросту крал с ледника у своего хозяина).
– Не думаешь ли ты жениться, Аксель? – спросил Бофранк, когда разговор иссяк, и говорить было вроде уже не о чем.
– Думаю, хире, – закивал Аксель. – И даже присмотрел уже девушку из хорошей семьи: отец ее суконщик, а брат служит в кавалерии.
– Что ж, не забудь пригласить на свадьбу, коли таковая случится, – сказал Бофранк, собираясь. Аксель принялся благодарить, но конестабль его уже не слушал, размышляя о том, что завтра вновь придется вещать с кафедры о прелюбопытных вещах людям, каковым нет до них никакого дела.
– …И не стоит думать, как ошибочно делают многие, что в зрачке убиенного запечатляется образ его убийцы; ученые исследования показали, сие всего лишь заблуждение, притом опасное…
Бофранк прервал лекцию и воззрился на задние ряды аудитории, где обыкновенно обитали слушатели нерадивые и худородные.
– Не мог бы хире Земпер повторить сказанное мною только что?
– Вы говорили о глазах, хире прима‑конестабль.
– И что же я говорил о глазах?
– Что… что в глазах убийцы запечатлен образ убиенного… то есть наоборот…
Конечно же, Земпер лекции не слушал, да и как ее слушать тому, кто скрытно играет на скамье под партою в карты. Подсказывал, как заметил Бофранк, другой игрок, именем Адальберт Мунк; то ли подсказал неверно, то ли глупый Земпер все перепутал с испугу, однако Бофранк велел наказать обоих. Прилежный толстячок Таут, учебный староста, записал повеление в свою книжицу, и конестабль мог быть уверен, что после занятий и Мунка и Земпера примерно высекут. Беда в том, что подобное вразумление для седалищ никак не влияло на умственные способности…
Закончив лекцию, Бофранк порекомендовал слушателям новую книгу Белейдера «О способах удушения и распознании оных», написав дополнительно название на аспидной грифельной доске – в надежде, что трое‑четверо захотят купить ее в лавке, а еще с десяток затем возьмут у них прочитать; на остальных он ничуть не рассчитывал.
Пополнение, выходившее из стен Академии, не радовало – об этом Бофранк мог судить по первому своему выпуску. Слушатели со способностями шли работать в Фиолетовый Дом, кто похуже – в иные государственные учреждения, где потребны были выпускники со знаниями Палаты, остальные же разъезжались по стране, чтобы в самых дальних ее уголках сделаться истинными мечами пресветлого короля и миссерихордии. Возможно, Бофранк был не прав, когда обнаруживал упадок учебного усердия, но такие слушатели, как Земпер или же Мунк, заставляли его сожалеть о карьере преподавателя.
Что до миссерихордии, то Бофранк, следивший и за церковными, и за светскими делами без особенного тщания, все же заметил, что грейсфрате Баффельт начал изыскивать врагов короля и веры уже внутри самой церкви. Двух епископов, абсолютно благонадежных и богобоязненных, обвинили в ереси и казнили – одного сдиранием кожи, второго четвертованием… Неожиданно ушел в отставку кардинал Дагранн, один из ближайших сподвижников Баффельта в первый год его службы. По слухам, доходившим из королевского окружения, где у Бофранка были кое‑какие знакомые, королю не было дела до происходящего в вотчине Баффельта – был бы порядок в государстве! И то верно: по отчетам Секуративной Палаты, число преступлений как в столице, так и в иных городах снизилось едва ли не вчетверо. Способствовало тому и подписание нового королевского «Указа о соизволении продажным женщинам употреблять свое тело в целях получения денежной или иной мзды»; теперь отнюдь не возбранялось заниматься таковой работою, но с уплатою налогов и под строгим контролем со стороны специально заведенного в Палате отделения. Кое‑кто возроптал, но церковью было сделано необходимое разъяснение о том, что налоги пойдут на дело богоугодное и есть достаточно примеров в священных писаниях, когда женщины служили телом и всем посредством тела заработанным во благо вере и в процветание государства.
Поутру Бофранк собрался было позавтракать, и хозяйка принесла уже еду, как кто‑то постучал в двери. К сожалению, хозяйка отправилась к прачке, и конестабль вынужден был сам спуститься вниз и отворить.
На ступенях стоял юноша, почти мальчик, в дорогом костюме, дорогой же фиолетовой шляпе, в коротком плаще, служащем защитою от дождя, что шел с самой ночи, и со шпагою на поясе. По эмалевому значку на эфесе Бофранк сделал вывод, что перед ним – его коллега по Секуративной Палате, а по крупному аграфу зеленого золота, скрепляющему плащ пришельца на правом плече, заключил о несомненном богатстве гостя.
– Прошу простить меня, хире, но мне нужен прима‑конестабль Хаиме Бофранк, – сказал юноша с напускной важностью, долженствовавшей скрыть робость.
– Я и есть Хаиме Бофранк.
Юноша коротко поклонился:
– Меня зовут Мальтус Фолькон, хире. Я всего лишь младший архивариус, но прошу не делать из этого поспешных выводов, равно как из того, что мой отец – грейскомиссар Фолькон.
– Я и не успел еще сделать никаких выводов, – с досадою промолвил Бофранк. – Я всего‑навсего собирался позавтракать… Что вам угодно, хире Фолькон?
– Я хотел бы рассказать вам об одном недавнем печальном событии, которое, несомненно, вас заинтересует.
– Что же это за событие?
– Нельзя ли войти в дом, хире Бофранк? Я расскажу вам все по порядку.
– Что ж, прошу, – сказал Бофранк, пропуская неожиданного гостя внутрь.
Ничем не выказав своего мнения о скромной обстановке и еще более скромном завтраке, что остывал на столе, юный Фолькон сел на стул, поставив шпагу меж ног, и попросил:
– Если я нечаянно прервал вашу трапезу, хире Бофранк, то прошу вас, не стесняйтесь, продолжайте, меня это ничуть не смущает.
– Могу предложить вам вина, – не слишком приветливо сказал Бофранк, беря вилку, но Фолькон покачал головою:
– Еще слишком рано, к тому же я почти совсем не пью.
– Тогда рассказывайте; мне уже скоро на службу.
– Дело в том, – начал юноша, – что в архиве я работаю по причине своего возраста, недостаточного для поступления в Академию. Однако я попросил отца устроить меня хотя бы туда. Это, знаете ли, дисциплинирует, к тому же я хочу приучить себя ко всему, с чем придется столкнуться, заранее.
– В архиве?!
– Я по возможности посещаю места преступлений, в том числе весьма омерзительных, и переношу это не в пример лучше многих великовозрастных гардов, – с достоинством произнес Мальтус Фолькон. – Но к делу. Недавно, разбирая бумаги, я обнаружил ваш подробный доклад, описывающий ряд убийств, совершенных в некоем удаленном поселке.
– Это дело давно все забыли, и сам я предпочел забыть! – резко сказал Бофранк.
– Может, и так, хире… Признаться, я никак не выделил доклада среди иных документов, которые я прилежно прочитываю и изучаю. Я бы и не вспомнил о нем, если бы не вчерашнее происшествие на улице Поденщиков.
– Что за происшествие? – Бофранк налил себе вина, поймав при том укоризненный взгляд юноши, и нарочито сделал большой глоток.
– Продажная женщина, хире… – Фолькон покраснел. – Возможно, вы слышали, что на улице Поденщиков убили продажную женщину.
– Стану я собирать слухи, – с раздражением заметил Бофранк, ковыряя вилкою еду. – Мало ли убивают продажных женщин в городе с населением в добрые пять сотен тысяч? Коли мы станем грустить о каждой, не хватит времени на добрых людей.
– Да, но не каждую убивают подобным способом.
– Что же с ней сделали? – довольно безразлично спросил Бофранк.
– Старик, у которого она снимала угол, лишился чувств, обнаружив тело. Голова была отсечена, притом доселе неизвестно, где оная обретается, а промеж ног несчастной был вставлен хвост коровы, украденный, вероятно, с бойни. На теле вырезан был странный знак, напоминающий наложенные друг на друга два квадрата.
Бофранк отложил вилку.
– Далее. Говорите далее.
– Больше мне нечего сказать, хире Бофранк. Разве что назвать имя несчастной девушки – ее звали Роза Эма Рената, двадцати семи лет от роду.
Продажную женщину двадцати семи лет от роду трудно назвать девушкою. Про нее не скажешь, подобно поэту:

Рыдайте, дщери, матери со чада!
Ведь солнце вашей чести прочь от вас
Ушло отныне в неурочный час,
Померкнув в клубьях копоти и чада.

Но Бофранк оставил это незначительное упущение без ответа. Чтобы оттянуть разговор, он еще немного поел, не обращая притом никакого внимания на пристальный взгляд юного Фолькона, запил пищу вином и только после этого спросил:
– И чего же вы хотите от меня, хире Фолькон?
– Я вспомнил ваш доклад… – повторил юноша в смущении. – Я нашел ряд несомненных совпадений и подумал…
– Мне совершенно безразлично, что вы подумали, – прервал его Бофранк. – Я, знаете ли, ныне занимаюсь преподаванием и не имею времени для выслушивания подобных умственных экзерциций юных архивариусов. Посему прошу вас не мешать мне далее завтракать… Оставьте мой дом, хире Фолькон!
– Но… Но я думал…
– Ступайте же! – велел Бофранк, возмутясь. Юноша поднялся и, в смятении комкая в руках свою шляпу, попятился к дверям. Бофранк проводил его взором и вернулся к завтраку, но ум его бежал еды.
Обстоятельства, о которых поведал юный Фолькон, насторожили конестабля, ибо никак он не ожидал, что воспоминания о тех мрачных днях возобновятся здесь, в столице. Можно было предположить, что убийство совершил некто, читавший отчеты Бофранка или знавший о событиях в поселке, – дабы запутать следы. Однако Бофранк отнюдь не полагал, что самое простое решение вопроса и есть верное.
Отрубленные пальцы руки неожиданно отозвались острой мгновенной болью. Конестабль застонал и опустился на постель, мучимый болью телесной и смятением душевным. Дождь, шедший всю ночь, припустил с новой силой, но Бофранк этого не заметил…

Многие люди говорят,
Что сны – это обман и ложь,
Но бывают такие сны,
В которых нет ни капли лжи

Роман о Розе

ГЛАВА ВТОРАЯ,
в которой Бофранк обращается к толкованию сновидений, ибо видит странный сон, и узнает чрезвычайно много о природе ночных кошмаров

Как известно всем, человеку свойственно видеть сны разного порядка: дурные, приятные или же смутные. Ученый референдарий Альтфразе в свое время удумал классифицировать виды человеческих снов, которых полагал не более двух сотен, однако от умственного усилия скоро тронулся рассудком и был помещен в Одервальд – обитель скорби для таких, как он. О существовании оного референдария Хаиме Бофранк вспомнил рано утром, когда проснулся с громким криком и в порывистости движений едва не упал со своего ложа на пол.
Сон его был ужасен – привиделось ему, как будто он стоит на одной из главных площадей города, подле памятника герцогу Энрадеру, а над городом светит большая луна отчего‑то ярко‑красного цвета. Сам конестабль притом абсолютно и неприлично гол, а в руках имеет вместо шпаги корявую палку, а вместо пистолета – ночной горшок. И вдруг со всех сторон к нему начинают сбегаться кошки разного размера, но одного цвета, а именно угольно‑черного, и скалят свои маленькие острые зубы, и выпускают свои маленькие острые когти, и глядят пристально, и глаза у них – человечьи. И, хотя кошки не кусали и никак иначе не касались Бофранка (сон был не из самых страшных – случается, что грезятся вещи куда более богомерзкие и ужасные), сердце его билось с необычайной силою, а руки тряслись. Самое же неприятное было в том, что сон этот снился Бофранку уже восьмую ночь подряд – с незначительными вариациями, и каждое пробуждение было беспокойнее предыдущего.
Уже в послеобеденное время конестабль изыскал Проктора Жеаля, по обыкновению кипятившего в тигле нечто, испускающее отвратительный смрад, и поведал о своих бедах.
– Что же с того? – спросил Жеаль, помешивая варево стеклянной палочкой. – Очевидно, ты чересчур много пьешь вина на ночь. С этой привычкою пора покончить, ибо возраст твой…
– Ты, верно, не слушал меня! – резко отвечал Бофранк. – Того не может быть, чтобы один и тот же сон снился несколько ночей кряду!
– А жаль, – заметил Жеаль. – Иной фривольный сон прерывается весьма некстати, и недурно было бы увидеть его в следующую ночь. Правда, бытует мнение, что подобные сны внушает враг рода человеческого, и являющиеся нам суккубы…
– И опять ты не о том! – в раздражении сказал Бофранк, садясь на шаткий табурет. – Помнишь, ты как‑то говорил мне о референдарии Альтфразе?
– Альтфразе? Но бедняга в доме для умалишенных.
– Нельзя ли проверить? Возможно, он уже излечен, и я хотел бы навестить его – может быть, он сумеет растолковать мои сны.
– Толкование сновидений – практика весьма сомнительная, друг мой Хаиме. Многие полагают его ересью, другие – пустым шарлатанством, направленным разве на обирание незадачливых простаков. Однако сказывают, есть и серьезные толкователи. Одного такого я знаю – он жил в столице еще год тому, да и сейчас, надо полагать, живет, коли не сгубило его ржаное крепкое вино и темное пиво, до которого он был великий охотник.
– Что он за человек?
– Вопреки твоим ожиданиям, молод и весел, не чета сумасбродному старцу Альтфразе. Полагаю, тебе он понравится.

Кого не пленит
Доблестей список свободный:
Взор смел и открыт,
Полон силы природной;
В поступках сквозит
Строй души благородной…

Впрочем, ты сам все увидишь, друг мой Хаиме.
– А как же референдарий? – спросил Бофранк.
– Я наведу о нем справки, но более доверяю как раз Альгиусу – так его зовут. Знакомство наше было шапочное, но, думаю, он меня припомнит, коли явлюсь. Да что говорить, прямо сейчас и поедем, коли есть время.
– А как же твой опыт?
– Опыт мой не удался, – разочарованно сказал Жеаль, выливая варево в лохань. – Видишь ли, состав должен иметь цвет золотистый с черными прожилками, а тут невесть что за цвет. После я попробую с другими веществами, пока же пойдем на свежий воздух, ибо от дыма и чада у меня разболелась голова.
Наняв двухколесную открытую повозку, они поехали к Четырем Башням, где, по словам Жеаля, год назад обитал толкователь сновидений. Возница остановил у самих башен, сказавши, что дальше везти почтенных хире не станет, ибо место это неспокойное и делать ему там вовсе нечего. Расплатившись, Бофранк и Жеаль далее пошли пешком, сопровождаемые взглядами местных жителей, по виду людей в самом деле опасных. Конестабль пожалел, что не взял с собою пистолета; впрочем, вдвоем с Жеалем, который преизрядно фехтовал, они могли отбиться и шпагами, коли нападающих не будет слишком много.
Против ожиданий, путь до самого дома Альгиуса не принес никаких приключений, да и жилища попадались порою самого приличного свойства, иные даже с ухоженными маленькими садиками, что говорило о благородном нраве обитателей.
Постучав в дверь Альгиуса бронзовым молотком, коим следовало известить о визите, Жеаль застыл в ожидании.
– Только бы он не переехал либо не помер, – заметил он.
Однако Альгиус не переехал и не помер. Он даже сам отворил дверь, так как прислуги в доме, похоже, не имелось. Конестабль тут же убедился, что почтенный толкователь пьян; Жеаль же не успел слова молвить, как Альгиус вскричал, очевидно, приняв прибывших за кредиторов:
– Нет! Нет! Ежели вы зайдете завтра, непременно отдам, но сегодня – никак не могу!
– Что ты говоришь, дорогой Альгиус! – воскликнул Жеаль. – Или ты не узнаешь меня? Я Проктор Жеаль, а со мною хире Хаиме Бофранк.
– Не имел чести, – пошатываясь, словно святой Лид на виселице, пробормотал Альгиус. Из‑под длинных волос, свисавших в беспорядке во все стороны, на конестабля внимательно глянули два сильно косящих глаза, после чего толкователь добавил:
– А вот у вас, хире, я три года тому весьма удачно купил две рукописи Монсальвата, за что вам спасибо.
Конестабль не слыхивал ранее, ни кто такой Монсальват, ни что за рукописи он сотворил, но отказываться не стал. Между тем Жеаль настаивал на своем:
– Ты должен меня припомнить, дорогой Альгиус! Нас познакомил Ринус Оббельде.
– Я не помню, кто таков этот Оббельде, но, должно быть, изрядный болван, коли познакомил меня с таким невежей, что вваливается к доброму человеку чуть свет, колотит почем зря в двери и… и…
Толкователь запнулся, а Жеаль поспешил заметить, что вовсе не «чуть свет», а совсем даже послеобеденное время.
– Странно, – подумав, сказал толкователь. – Я полагал, что еще утро. Что ж, хире книгопродавец, входите и разделите со мною трапезу. И вы, хире, тоже, хотя я вас совсем не помню.
Жилище толкователя выглядело бедным и неприбранным, повсюду были раскиданы раскрытые книги, рукописные свитки весьма древнего вида, детали платья, порой довольно интимные – вроде грязных подвязок и панталон. В воздухе держался запах крепкого табака.
Трапеза состояла из вина и нескольких заветренных кусочков мяса. Самое вино оказалось дешевым и кислым, но отказываться ни Бофранк, ни Жеаль не стали. Прихлебывая пойло из глиняных кружек, тяжестью своей могущих сравниться с пушечными ядрами, они внимательно созерцали толкователя сновидений, который с каждым глотком все очевиднее приходил в себя. После второй кружки каналья толкователь широчайше улыбнулся и спросил:
– Что за нужда привела вас ко мне? Но постойте! Я полагаю, если уж вы не кредиторы, то, верно, хотите попросить у меня объяснений, что значил тот или иной сон! Я прав, не так ли?
– Прав, дорогой Альгиус, прав, – кивнул Жеаль. – Хире Бофранк пришел к тебе именно с этим.
– Тогда выпьем еще немного и приступим, – заключил Альгиус. Поспешно сделав несколько глотков, он подвинул к гостям кувшин с остатками вина и молвил:
– Как писал почтенный Он Льевр, «вы можете и дальше пить это пойло, но только делайте это со скромностью, которая пристала приличным людям». Я же подготовлюсь.
Бофранк не нашелся, что сказать на такую, казалось бы, грубую, однако верную цитату (воистину пойло!), Жеаль лишь засмеялся. Толкователь же никакими особыми приготовлениями себя не утрудил, лишь слегка причесал волосы большим деревянным гребнем да плеснул в лицо горсть воды из большого таза.
– Прежде всего надобно бы вам знать, что сновидения зависят от вещей многих, как неожиданных, так и самых обыденных, – сказал он, возвращаясь к столу. – К примеру, почтенный хире… ну, не стоит здесь называть его имени, скажу только, что это весьма уважаемый человек, владелец магазина вин и нескольких винокурен. Так вот, сей почтенный муж любил за ужином выпить кувшин‑другой пива, заедая его моченым горохом – плошкою или двумя. Известно, что пища эта тяжела, оттого хире… хире владелец магазина вин и нескольких винокурен стал видеть во сне, как некий омерзительный суккуб садится ему на грудь и не позволяет дышать, отчего несчастный пробуждался в самом дурном здравии и таком же расположении духа. Я посоветовал ему всего‑навсего ограничиваться одним кувшином и одной плошкою гороха, и что же? – Альгиус с гордостью оглядел присутствующих. – Теперь у меня кредит в магазине вин.
– История поучительна, но при чем здесь толкование сновидений? – поинтересовался Жеаль.
– Разве не наслышаны вы, что всякое ремесло должно иметь крепкую базу в теории? Потому пейте вино и слушайте. – Сказав так, толкователь схватил с полу толстую книгу, шумно перелистнул несколько страниц, подняв клубы пыли, и принялся читать:
– «Ночной кошмар обычно охватывает людей, спящих на спине, и часто начинается со страшных снов, которые вскоре сопровождаются затруднением дыхания, ощущением сдавливания груди и общим лишением свободы движений. Во время этой агонии они вздыхают, стонут, произносят неясные звуки и остаются в когтях смерти до тех пор, пока сверхъестественными усилиями своей натуры или же с внешней помощью не спасаются от столь ужасного сонного состояния. Как только они сбрасывают удручающую пространную подавленность и способны двигать телом, их поражает сильное сердцебиение, большое беспокойство, слабость и стесненность движений, симптомы постепенно стихают и сменяются приятным ощущением, что они спаслись от неминуемой погибели».
– Я редко сплю на спине, – возразил Бофранк, – и затруднения дыхания отнюдь не ощущал.
– Это лишь одиночное описание, – отмахнулся Альгиус, – и я не говорил, что ваш случай обязательно совпадет с прочитанным. Поверьте, хире Бофранк, я знаю о великом множестве странных происшествий, случившихся с людьми во сне. Помню, год тому в квартале Брево один бедный молодой человек страдал чрезвычайно. Его близкие звали лекаря, но умнейший дядя больного припомнил и обо мне. Когда мы прибыли, то увидели несчастного лежащим безмолвно на кровати. Глаза его были выпучены и устремлены в одну точку, руки были сжаты, волосы стояли дыбом, а все тело покрыто обильным потом. Придя в себя, он поведал нам свою удивительную историю. Он рассказал, что лежал примерно с полчаса, пытаясь заставить себя заснуть, но не мог – из‑за головной боли, и примерно в это время в комнате появились существа в облике двух очень красивых молодых женщин, чье присутствие осветило помещение. Они устремились к нему в постель, одна – с правого боку, другая – с левого, чему он неожиданно всячески воспротивился, пытаясь оттолкнуть или даже ударить их, но руки его все время обнимали пустоту. Девы были настолько сильными, что стащили с него и одеяло, и спальное платье, хотя он прилагал все усилия, чтобы удержать их. Он так долго боролся с ними, что едва не погиб. В течение всего этого времени у него не было сил ни говорить, ни звать на помощь.
– Постойте, хире Альгиус, – перебил его Бофранк, коего дрянное вино неожиданно повергло в игривое настроение. – Этот малый, стало быть, увидел двух сияющих дев, которые к тому же стремились к нему в постель. С чего же он вдруг начал пихать их кулаками?
– В самом деле рассказ твой глуповат, – поддержал конестабля Жеаль. – А ну как это были ангелы?
– А вот за это, дорогой Жеаль, тебя однажды сожгут, – серьезно сказал толкователь и погрозил Проктору Жеалю пальцем. – Рассказ же мой был всего лишь иллюстрацией…
– Что же посоветовали вы этому бедняге? – спросил Бофранк.
– Лекарь назначил клистир. Я же выпил с его дядюшкой и славно провел вечер, – ухмыльнулся Альгиус. – Но не подумайте, хире Бофранк, что я всегда отношусь к делу столь поверхностно. Я могу толковать сны богатых клиентов так, как мне оно выгодно, и не очень часто задумываюсь о том, что вижу во сне сам – а ведь должен бы, не так ли? – однако же случай, который меня заинтересует, стремлюсь разобрать с наипохвальнейшим тщанием. И потому, коли вы уже допили мое вино и не хотите совсем отведать предложенного угощения, прошу вас, поведайте мне наконец, что мучит вас во сне.
Бофранк рассказал толкователю обо всем: о большой луне ярко‑красного цвета, о палке и ночном горшке в руках, о черных кошках и о том, что видит сей сон уже восьмую ночь кряду.
– В самом деле? – недоверчиво переспросил Альгиус, нахмурившись. – Странно… Не слыхал о таком, разве что два‑три дня подряд, не чаще. И, говорите, совершенно голый? Хм… Что ж, попробую вам помочь, хире Бофранк. Во‑первых, существует множество простых заговоров против вреда, который может быть причинен ночью, известны также псалмы и молитвы, чтение которых чрезвычайно полезно. Например, скажите: «Да сгинут ночные кошмары и видения, оставя тела наши неоскверненными!»
– И что же, кошмары сгинут? – осведомился Жеаль, улыбнувшись на эту апофегму.
– Ну что вы, – ухмыльнулся в ответ толкователь Альгиус. – Зачем же. Однако произнести защитное слово не будет лишним; что до вашего сна, хире Бофранк, то я поразмышляю на досуге и сообщу вам его истинное значение. Вас же прошу, коли сей дурной сон случится в очередной раз, непременно известить меня. Не исключено, что мне придется посетить ваш дом и, возможно, даже понаблюдать за вами спящим – в том случае, разумеется, ежели у вас нет никаких предубеждений на сей счет, ибо встречал я людей, которые терпеть не могли, когда кто‑либо смотрел на них во время сна. Пока же вы можете спокойно идти, я сообщу вам, что смог извлечь из вашего сна, едва справлюсь с задачей.
– Но я думал, вы скажете мне все сразу же, – в недоумении промолвил Бофранк.
– Не так все просто, – покачал головой Альгиус, приглаживая свои длинные волосы и глядя вроде бы на Бофранка, но в то же время вовсе непонятно куда. – Коли вам не составит труда навестить меня завтра или же послезавтра – скажем, в такое же время, – я постараюсь вам пособить. Ведь писано: кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя.
Сказавши так, Альгиус грустно заглянул в опустевший кувшин.

Если фальшивомонетчиков или других мошенников приговаривают к смерти без малейшего снисхождения, то еретики должны быть не только отлучены с того самого момента, как осуждены, но и умерщвлены.
Фома Аквинский. Summa Theologica

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,
в которой Бофранк все‑таки не оставляет без внимания рассказ юного Фолькона, а такоже обнаруживает неожиданное письмо, каковое влечет за собою весьма неожиданную встречу

Узнать о происшествии на улице Поденщиков Бофранку не составило труда – в перерыве между лекциями он завернул в Фиолетовый Дом и нашел там некоего Рохуса Цвинка, довольно пожилого чиновника, каковой занимался смертоубийствами.
– Здравствуйте, хире Бофранк! – приветствовал его старик, беспрерывно жуя табак.
– Рад видеть вас, хире Цвинк. Как удачно, что я вас встретил, – как раз хотел спросить, что там за страшное убийство на улице Поденщиков, о котором все говорят.
– Так уж и все, – махнул рукою Цвинк. – Эка невидаль – прикончили блудницу… Всего и необычного, что покуражились над телом, видать, ее дружок то ли пьян был, то ли разумом помрачен…
– Стало быть, убийца известен?
– Да чему тут быть неизвестному? Обычное дело, то ли много денег запросила за утехи, то ли сказала что поперечь. Искать‑то его вряд ли станут, коли каждого такого искать…
Бофранк подумал было сказать старику о том, что случилось в поселке, но не решился. Тогда он проследовал в архив – по счастью, юного Фолькона там не случилось, иначе конестабль почувствовал бы себя неловко, – и просмотрел отчет о происшествии. Рассказ юноши полностью совпадал с письменным отчетом о преступлении, равно как и с тем, что в свое время лицезрел сам Бофранк. Тем не менее никаких выводов конестабль делать не стал, поблагодарил архивариуса и вернулся в аудиторию.
Уже вечером, будучи дома и ожидая ужина, конестабль услыхал за дверью какой‑то шорох. Подумав, что это может быть крыса, он взял каминные щипцы и отворил дверь.
Письмо лежало на самом пороге, и Бофранк лишь успел заметить спину убегающего прочь оборванца. Догонять его конестабль не стал, а поднял конверт и вернулся в комнату.
Внимательно осмотрев подметное послание, Бофранк заключил, что конверт самый обыкновенный, из тех, что можно купить в почтовой конторе, и притом ничем не запечатан. Внутри обнаружился сложенный вдвое лист бумаги – на редкость дурного качества, так что чернила расплывались на ней отвратительными пятнами.
Однако почерк был аккуратным, словно бы писал судейский чиновник либо довольно примерный школяр. Само же письмо содержало вот какой текст:
«Досточтимый хире Бофранк!
Прошу вас не удивляться сей эпистоле, хотя мы совершенно не знакомы. Прошу также не мять и не рвать ее, но дочитать до конца.
Полагаю, нам нужно встретиться, дабы обсудить некоторые вопросы, чрезвычайно для вас (в моем представлении) интересные. Посему предлагаю вам прийти сегодня в полночь к мосту Звонарей, туда, где парапет немного обрушен».
Подписи не имелось. Пожав плечами, Бофранк бросил письмо на стол и занялся своими делами, сиречь подготовкой к лекции, и совершенно о произошедшем забыл.
Среди различных мелких событий и дел, коими обычно заполнен день в меру занятого образованного человека, Бофранк ни разу более не вспомнил о полученном приглашении. И тем более о нем забыл вечером, когда вместе с Проктором Жеалем отправился в «Луну и горн», где тот огорошил его известием о намерении сочетаться браком. Бофранк и не ведал, что его приятель давно уже строил планы на сей счет. Избранницей Жеаля стала дородная девица, давно уже вышедшая из поры юности, именем Эвфемия, дочь торговца кожею. Бофранк пару раз мельком видел ее, но никак не мог подумать что Жеаль положил на нее глаз.
– Одобряешь ли ты мое решение? – спросил Жеаль, наполняя бокал вином.
– Как я могу судить, коли ты уже сам все рассудил, – пожал плечами Бофранк. – Я не знаю, какова хиреан Эвфемия – умна ли, экономна ли, внимательна ли к мужу. Коли я скажу: «Не женись», ты все одно женишься; коли посоветую жениться, потом, случись что дурное, ты станешь винить меня, что не отговорил вовремя…
– Прав, прав ты, друг мой Хаиме! – со смехом отвечал Жеаль. – Но сейчас уже я вижу, что не буду роптать и пенять.
– Тогда женись скорее и не донимай меня более подобными вопросами. В самом деле, ты да Аксель – чем бы еще заняться двум людям, у которых все в жизни чрезвычайно хорошо устроилось.
– А что Аксель?
– Тоже собрался жениться и чрезвычайно горд своею избранницей.
– Пора и тебе переменить жизнь, а то ничего в ней не происходит, – довольно усмехнулся Жеаль.
И тут Бофранк вспомнил про письмо:
– Не скажи, есть и у меня перемены.
И Бофранк поведал о странной эпистоле, принесенной оборванцем, и о том, что в ней содержалось.
– Что бы ты посоветовал? – спросил Бофранк.
Жеаль задумался.
– Более всего напоминает дурную шутку, хотя я не знаю, кто бы хотел так подшутить над тобою. Однако не стоит ходить туда – мост Звонарей и днем не лучшее место для прогулок, не говоря уже о полуночи, да еще когда луна только‑только нарождается.
– Но если это и в самом деле важно?
– Ежели это важно, – сказал Жеаль, – то человек этот, несомненно, будет искать с тобою встречи и далее. Ежели это способ, к примеру, заманить тебя и убить, то и в этом случае он может назначить повторное свидание. Я не хочу напугать тебя, но стоит быть осторожнее.
– К чему уж, – отвечал Бофранк, взмахнув увечной рукой. – Я был осторожным, был и неосторожным, и ничего хорошего не извлек в обоих случаях.
Они просидели в «Луне и горне» дотемна, беседуя о вещах самых различных, и когда беседа оскудела, отправились по домам, так что в полночь, когда ему надлежало быть у моста Звонарей, Бофранк крепко спал, ничуть не заботясь о том, ждут ли его. Наутро он отчего‑то готов был обнаружить на пороге новое письмо, так и сталось. Противу вчерашнего, сегодня оборванца не было – видимо, он явился совсем рано и покинул дом незамеченным.
Конверт был точно такой же, равно как и бумага.
«Досточтимый хире Бофранк!
Я весьма огорчен, ибо первое мое послание вы не восприняли с должной серьезностью. Что ж, я терпелив и назначаю вам еще одну встречу – на этот раз нынче ночью у старой колокольни близ скотобоен, когда часы пробьют полночь. Ежели вы в очередной раз выкажете свое небрежение – пеняйте на себя. Сие не угроза, а лишь сожаление».
Вместо подписи под текстом стоял знак, коего Бофранк давно уже не видел и совсем не хотел видеть, – то были два наложенные друг на друга квадрата.
Вероятно, в ином случае конестабль не пошел бы к старой колокольне. Но зловещий знак поверг его вначале в размышления, а затем в смятение. Зарекшись любым образом касаться дел люциатов и марцинитов, Бофранк тем не менее часто замечал, что ищет известий о них повсюду – в королевских указах, публикациях в городской газете, в слухах и сплетнях… Порою ему казалось, что все случившееся с ним ранее – лишь болезненный сон и на самом деле ничего особенного не произошло и не происходит, события текут так, как положено им свыше, а ему, Хаиме Бофранку, просто не помешал бы хороший лекарь. В иное же время Бофранк полагал, что каждый шаг его ведом Баффельту и присным и вот‑вот возникнет из небытия злокозненный Шарден Клааке, а из канала выберется распавшийся труп Тимманса с перерезанной глоткою, дабы снова постучать в двери…
Возможно, эта опаска и была причиною того, что конестабль уделял слишком много времени вину и чревоугодию. Отличавшийся прежде чрезмерной худобою, теперь Бофранк имел брюшко, пускай и не слишком еще заметное, однако же приличествующее более купцу или трактирщику. Мышцы его, и раньше не налитые особой силой, одрябли, а ловкость, часто искупавшая другие физические недостатки, покинула тело, отвыкшее от тренировок со шпагою. Единственно, чему уделял время Бофранк, так это упражнениям с пистолетом, каковой в свое время подарил ему Проктор Жеаль; во владении этим чудесным оружием он достиг величайшего мастерства. Кстати сказать, в оружейных лавках стало появляться уже подобное оружие, но многие стрелки по старинке предпочитали ему старые одно– и двухзарядные пистолеты, которые полагали более надежными и меткими.
Собираясь к старой колокольне, Бофранк взял с собою и шпагу и пистолет, а такоже надел специальные перчатки, без которых не мог достойно управляться с оружием.
Выйдя пораньше, он решил добираться пешком, благо скотобойни располагались не столь далеко. Ходить ночью один он ничуть не боялся, куда страшнее для Бофранка было мерзкое зловоние, стоявшее в окрестностях скотобоен и происходившее от гниющей крови, требухи и вывешенных для просушки свежесодранных кож. Поговаривали, что оно является источником многих хворей, среди которых некоторые называли и чуму, – оттого Бофранк взял с собою несколько платков и флакон с духами.
По пути ему встретился одинокий гард, блюдущий порядок на улице. Гард с подозрением оглядел прохожего, прикрывающего лицо платком, но не стал его задерживать, не сомневаясь, очевидно, в благородном происхождении и отсутствии каких‑либо дурных намерений.
Более Бофранк не встретил никого, кроме разве нескольких кошек, в чье безраздельное владение поступили ночные улицы спящего города. Как известно, это племя плодится с ужасающей быстротою, потому городские власти пытались бороться с умножением сих тварей самыми различными способами. При королевском дворце и некоторых министерствах и палатах имелись даже специальные служители, в обязанность которым вменялось нещадно истреблять проникавших туда бродячих кошек; но силы были чересчур неравными, и кошачьего полку все время прибывало.
Когда дорогу перебежала очередная хвостатая тварь, Бофранк вспомнил ночное происшествие в поселке и слова Гаусберты:

– Именем Дьявола да стану я кошкой
Грустной, печальной и черной такой,
Покамест я снова не стану собой…

То был старинный наговор, якобы позволяющий человеку обратиться в кошку. В оборотничество Бофранк не верил и уверовал бы, только увидев своими глазами. Но сейчас, когда лунный свет испещрил мостовую черными тенями деревьев, конестаблю стало не по себе и он ускорил шаг.
Колокольня, выстроенная около трехсот лет назад, выглядела весьма уродливо и возвышалась над низкими бедными постройками с редкою нелепостью. Едва будучи достроена, она тут же оказалась заброшена, ибо особой нужды в ней не имелось с самого начала, и для чего только велели ее строить тогдашние епископы, господь их ведает. Но и обрушить либо разобрать колокольню не решались – так она и стояла, давая приют воронам, жабам и иным дрянным существам, коих добрый человек обыкновенно не любит и чурается.
В означенное время на означенном месте Бофранк никого не обнаружил, но почувствовал, что за ним исподтишка наблюдают. Он постоял некоторое время, опираясь на парапет, сделал несколько шагов туда и обратно, после чего притворился, как будто рассматривает звезды. И хотя он со всем тщанием прислушивался к происходящему, все же не заметил, как к нему подошел некий человек, слова которого застали конестабля врасплох:
– Я рад приветствовать вас, хире Бофранк!
– И я рад приветствовать вас, хотя мы и не знакомы…
– Я написал записку для вас. Надеюсь, я не слишком испугал вас, хире Бофранк?
– Не испугали, хотя могли бы найти более разумный способ оповестить меня.
Сказавши так, Бофранк обернулся на голос и увидел перед собою не кого иного, как чирре Демеланта. Со времени прошлой встречи тот сильно изменился: завел длинную бороду, как у нюклиетов, да и облачен был несоответственно чину. Впрочем, никаких сведений о Демеланте конестабль давно уже не получал и не ведал, чем тот был занят и в каком состоянии пребывали его дела.
– Вижу, вы узнали меня, – сказал тем временем Демелант. – Что ж, это к лучшему. Уверяю вас, я не хотел причинить вам никакого вреда. Что же до этой встречи, то она назначена в столь странном месте только потому, что я вынужден скрываться.
– Что же послужило тому причиной?
– Я не могу более исполнять свои обязанности в поселке. Человек, прибывший с грейсфрате Броньолусом, именем Тимманс, говорил со мною и повелел оставить место под страхом сожжения. Вы должны понять меня: я не имел иного выхода…
– Я вас не виню, – сказал Бофранк. – В то же время я удивлен: отчего вы не стали мне помощником?
– Костер, – сказал многозначительно Демелант. – Костер…
– Костер, – согласился с ним Бофранк. – Но, как сказано у Святого Отмара, «не снискал благодати тот, кто убоялся боли и скорби во имя господа».
– Вы говорите как схоласт, – отозвался чирре. – Я узнал строки сии. Но правы ли вы? Я тоже могу ответить цитатою: «Бывало, что грешник глаголил святую истину, а праведник солгал, когда чресел их касался огонь».
– Так говорил Рохус Дедлер, еретик. Не грешно ли вам цитировать гнусного еретика? Хотя… Как ни печально, еретиком сегодня становится тот, кто вчера еще был верным слугою господа.
– Верно, верно… Но не от вас ожидал я слышать подобные слова.
– Отчего же?
– Хотя бы оттого, что в поселке вы не предприняли ничего, чтобы спасти несчастную хириэль Эльфдал и ее сына, Маленького Хаанса.
– Отчего же не принял?! – воскликнул Бофранк и осекся, поняв, что чирре Демелант вполне мог не знать ничего о том, что сделал конестабль в бытность свою в поселке и как пытался – пусть самым жалким образом – восстановить справедливость. Призывать в свидетели Гаусберту и молодого Патса было бы наиглупейшим занятием – ибо где их сыскать?
Бофранк стоял, сжимая в ладони эфес шпаги. Чирре – вернее сказать, бывший чирре – Демелант стоял напротив, ничуть не выдавая волнения. Так прошло некоторое время, после чего Бофранк спросил:
– И что же? Для чего вы позвали меня в это странное место? Отчего велели пенять на себя, коли я не приду?
– Пенять на себя… О, это лишь оборот речи, призванный указать вам на важность события. Я искал встречи с вами, хире Бофранк, ибо волею случая встретил человека, знавшего вас в былые времена и сохранившего о вас добрую память, несмотря на некоторые довольно печальные обстоятельства. Он хотел бы увидеть вас лично, ибо хочет рассказать вам о многом, что вмешалось в жизнь вашу и мою, но прежде ищет уверенности, что не будет вам противен…
– Вот как? И кто же он?
– Этого несчастного зовут Волтц Вейтль, хире Бофранк.

Вампиры выходят из своих могил ночью, нападают на людей, спокойно спящих в своих постелях, высасывают всю кровь из их тел и уничтожают их… Те, кто волей судьбы попадает под их злобное влияние, жалуются на удушье и полную потерю сил, после чего угасают.
Иоганн Генрих Цопфт. Dissertatio de Vampiris Serviensibus

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
в которой Хаиме Бофранку предлагают оставить преподавание, дабы посвятить себя поискам ужасного упыря из Бараньей Бочки

На утро другого дня Бофранк был прямо из аудитории неожиданно вызван к грейскомиссару Фолькону. За ним прислали специального человека – секретаря грейскомиссара Фриска, снаружи конестабля ждала карета с гербами.
– К чему такая спешка? – спросил Бофранк, забираясь внутрь. – Я мог хотя бы завершить лекцию. Многие слушатели и без того обделены умом, а мы лишаем их и тех крох, что им дает преподавание.
– Я всего лишь исполняю указание хире грейскомиссара, – пробормотал Фриск, садясь напротив. – Но, питая к вам несомненное уважение, открою секрет: хире грейскомиссара посетил грейсфрате Баффельт, и оба они ждут вас к беседе.
Фриск, чиновник исполнительный и аккуратный, в приятелях Бофранка никогда не числился, более того, конестабль относился к нему с осторожностью. Потому слова о «несомненном уважении» удивили Бофранка; очевидно, секретаря подвигли к ним высокие титулы ожидавших Бофранка и следующие из того грядущие перемены, о которых конестабль пока не догадывался.
Баффельта он не видывал с той поры, как встретился с ним накануне отъезда на Ледяной Палец. Очевидно, грейсфрате потерял всякий интерес к Бофранку, хотя, с другой стороны, не должен был бы отпускать его из поля зрения. Вероятно, и не отпускал – в конце концов, скрытно следить за конестаблем не составляло труда.
Трясясь в карете по неровной мостовой, Бофранк вспомнил давний свой разговор со стариком Фарне Фогом, который был прерван появлением Шардена Клааке.
– Кто убил грейсфрате Броньолуса, хире Фог? – спросил тогда Бофранк.
– Буду уклончив; убили его люциаты, желая новых распрей, среди которых они творили бы свои дела с большей легкостью и пользою. Я не знаю точно, кто был убийца. Полагаю, что этого никогда не представится возможности узнать ни вам, ни мне. Броньолус колебался в своих решениях; не исключено, что он примкнул бы в конце концов к ним, а власть миссерихордии в единении с силою Люциуса оказалась бы ужасной. Но люциаты в поспешности решили, что Броньолус отвратился от них окончательно, и он принял смерть.
– Кто же тогда убил этих несчастных в поселке?
– И вновь люциаты, хире Бофранк. Но, полагаю, не всех – в смерти несчастной Микаэлины я склонен винить этого негодяя Фульде, сожалея лишь об одном – что не убил его…
– А как же монета, найденная мною у тела девушки?
– Монета лишь оберег, который подарила Микаэлине сестра. Он не спас ее от дрянного убийцы и насильника, хотя мог бы защитить от темных сил. Вот, возьмите, я нашел ее среди ваших вещей. Видите, как порой складывается судьба! Бедняжка Микаэлина была простой девушкой, в отличие от своей сестры Гаусберты. Я не стал вам говорить, но отец Гаусберты и Микаэлины в юности был последователем Фруде и научил тому же одну из дочерей – как полагаю, более умную. В поселке были и другие, кто понимал его: чирре Демелант, к примеру…
– Чирре?! – поразился Бофранк.
– К сожалению, он оказался колеблющимся. Я не знаю, где он теперь, и не стану судить его. Что же до остальных смертей, то они долженствовали, помимо неких магических действий, помочь возвышению миссерихордии, как и случилось. Броньолус постарался на славу, но ради своей истинной веры, а не ради того, чего жаждали люциаты. Я подозреваю, что и Баффельт заодно с ними – и ваша миссия на Ледяной Палец призвана привлечь внимание пресветлого короля и герцогов к северным землям, находящимся ныне без должного контроля. Отчего не объявить их прибежищем опасной ереси? Сегодня уже трудно найти в королевстве иную ересь: настолько постарались Броньолус и иные… Так не послать ли войска сюда, дабы уничтожить живущих на острове, как некогда сделали сменившие Седрикуса? А заодно отдать бразды в руки люциатов – на сей раз окончательно, дабы более никто не мешал их планам?..
Таков был разговор. Что происходило ныне в северных землях, Бофранк мог только догадываться. В то же время никаких вестей о посланных туда войсках не доходило, и конестабль надеялся, что поселок на острове до сих пор живет спокойной жизнью, которую он однажды столь бесцеремонно нарушил. Что до происков люциатов, то их Бофранк тоже не замечал – но, вполне вероятно, не оттого, что их не было, а оттого, что они производились втайне.
Карета тем временем свернула с выгнувшегося дугою моста на улицу Пекарей: вот‑вот должен был показаться Фиолетовый Дом. Конестабль хотел спросить преданно смотревшего на него Фриска, давно ли грейскомиссар Фолькон беседует с Баффельтом, но передумал.
Кивнув при входе отсалютовавшему гарду, Бофранк вошел внутрь и через ступеньку запрыгал вверх по лестнице. Возможно, со стороны это выглядело неуместным ребячеством, но он не мог удержаться – влекло любопытство. Фриск еле поспевал вослед, не решаясь окликнуть конестабля.
Пройдя через приемную, Бофранк, не постучавшись, распахнул дверь в кабинет грейскомиссара и вошел. Фолькон и Баффельт сидели у камина, разглядывая потрескивающие в огне поленья, и молчали.
– Вот и вы! – воскликнул Фолькон, завидев Бофранка. – Прошу простить, что пришлось оторвать вас от занятий, но дело не терпит отлагательств.
– Здравствуйте, хире Бофранк, – приветствовал конестабля Баффельт. Противу прежнего он еще более растолстел, если только такое было возможно. Пронзительные голубые глаза утопали в складках жира, толстые пальцы, напоминавшие секкенвельдские сардельки, лениво перебирали жемчужные четки. – Присаживайтесь, вот свободное кресло.
– Благодарю, – сказал Бофранк, садясь.
– Грейсфрате Баффельт навестил меня довольно неожиданно, – начал Фолькон, – поэтому я не мог знать заранее, что вы понадобитесь. Скажите, хире Бофранк, не думали вы оставить преподавание?
– Вы же знаете, хире грейскомиссар, мое здоровье оставляет желать лучшего. Поездка на север окончательно его подорвала, так что преподавание – наиболее подходящее для меня занятие. Я надеюсь, что польза, которую могу принести на этом поприще, значительно выше, нежели если бы я работал, как и прежде.
– Не преувеличивайте, хире Бофранк, – улыбнувшись, заметил Баффельт. – Здоровье ваше не хуже моего, если не лучше, ведь я человек уже не молодой и к тому же подвержен чревоугодию. Относительно же вашей поездки на север могу сказать, что она была безупречной, и я стыжусь, что не засвидетельствовал этого ранее. Однако теперь…

…вас увидать
Примчался я и чту за честь
Узнать, каков вы въяве есть,
А не корысть от вас снискать;
Узнать, права иль не права
Вас возносящая молва,
Верны иль нет ее слова,
Хвалу слагающие вам.

Понятно, что я уже видал вас въяве и ведаю о ваших возможностях и талантах, пожалуй, более других. Однако строки хороши, и я не удержался, дабы не привести их к случаю.
Подобные слова, а особливо стихи удивили Бофранка, но он не подал виду и сказал:
– Я не знаю, что вы хотите предложить мне; ради чего я должен оставить преподавание и учеников, среди которых, пусть и в ничтожном количестве, есть весьма достойные?
– Хороший вопрос, – согласился Фолькон. – Знаете ли вы об упыре из Бараньей Бочки?
– О нем говорят разное, – уклонился от ответа Бофранк. – Чернь глупа и склонна сочинять глупые сказки.
– Но кто‑то все же убивает людей, пусть бы и низкого происхождения. Негоже, когда в столице, подле пресветлого короля и герцогов, творится подобное. Грейсфрате Баффельт пришел ко мне, чтобы поговорить об этом, и мы вместе вспомнили про вас. Не соблаговолите ли вы, хире Бофранк, возглавить расследование?
Предложение было неожиданным, к тому же Бофранк почти ничего не знал о пресловутом упыре, кроме разве того, что обсуждали меж собой его студиозусы. Кто‑то убил с чрезвычайной жестокостью около дюжины человек, но чем это отличалось от того, что произошло с Розой Эмой Ренатой?..
– Всякая возможная помощь будет предоставлена вам тотчас же, – заверил Баффельт. – Я говорю о церкви, но уверен, что и хире грейскомиссар сделает все возможное.
– Разумеется, – подтвердил Фолькон с готовностью. – Все, что сочтете нужным. И еще одно: поскольку вы чрезвычайно давно не повышались в чине – ах, это моя вина, и только моя! – завтра же я подпишу приказ о возведении вас в субкомиссары.
– Позвольте мне подумать, – попросил Бофранк. – Лишь послезавтра я сообщу вам о своем окончательном решении.
– Отчего же не завтра?! – спросил Фолькон.
– Прошу простить меня, хире грейскомиссар, но завтра я чрезвычайно занят. И если я решу принять ваше предложение, мне тем более необходимо будет разобраться с делами.
– Что ж, это разумно, – сказал Баффельт. – Я совершенно не вижу, почему бы хире Бофранку не подумать пару дней.
– Да, но каждый день – это еще один труп! – возразил Фолькон.
– Полноте, хире грейскомиссар. В местах, подобных Бараньей Бочке, убивают за медный грош, за опрометчивое слово, в конце концов, просто ради пьяного куража. Один или два трупа ничего не изменят, разве что прибавят славы злокозненному упырю. Я прошу вас об одном: сообщите мне, если хире Бофранк примет предложение.
– Разумеется, – кивнул Фолькон.
Поскольку карета все еще ждала Бофранка, он сел в нее и велел вознице ехать на Дровяной холм, с которого видны были крыши Бараньей Бочки. Вместо дров и древесного угля в столице все больше и больше входил в употребление «морской уголь», привозимый на кораблях из Демрекке и с южных островов. Насколько знал Бофранк, многие жаловались на зловоние при его сжигании; в самом деле, из труб валил необыкновенно черный и гадкий дым, осыпающий все внизу жирною сажей. Однако запрета на ввоз, продажу и использование угля не следовало, только соломенные и дощатые крыши бедных домов из опасения пожаров постепенно заменяли красной черепицею, которая выглядела в лучах предзакатного солнца ярко и празднично. Впрочем, применительно к моменту уместнее было бы сравнить ее с разбрызганными там и сям пятнами крови.
Конестабль стоял под сенью яблоневых деревьев и думал. Жизнь его, вот уже столько времени протекавшая спокойно, вступала, очевидно, в новое русло, полное порогов, поворотов и перекатов. Вначале визит юного Мальтуса Фолькона, затем – странные подметные письма, встреча с Демелантом, коего Бофранк не чаял уже увидеть никогда, кошмарные сны… что же дальше?!
– Прошу прощения, хире, – окликнул возница, – но уже темнеет! Что бы нам вернуться? Место тут неспокойное…
– Погоди еще немного, – велел Бофранк. Что ж, возможно, он и примет предложение.
То, что он вновь понадобился Баффельту, заинтриговало конестабля. Он не ведал, что будет дальше, но грейсфрате вспомнил о нем неспроста. Ведь отношение Баффельта к деяниям упыря из Бараньей Бочки проявилось в последних его словах – стало быть, Бофранк надобен не только затем, чтобы изловить убийцу.
– Коли у вас есть ко мне дело, грейсфрате, извольте, – пробормотал Бофранк. – Но я не стану более куклою на веревочке, которую сподручно вертеть так, как угодно фигляру.
И, к несказанному облегчению возницы, он поспешил к карете.

Воздух стал гадким и испорченным, когда это зловонное и гниющее тело бродило вокруг, вследствие чего разразилась ужасная чума и не стало дома, в котором бы не оплакивали своих близких…
Уильям из Ньюбери

ГЛАВА ПЯТАЯ,
в которой Хаиме Бофранк примиряется с юным Мальтусом Фольконом и встречается с Волтцем Вейтлем

– …Хире Волтц Вейтль, именующий себя Ноэмой Вейтль! Вы арестованы согласно указу о безнравственных деяниях и будете препровождены в канцелярию, где проведут удостоверение вашего пола. В вашем праве написание жалоб и челобитных, для того сообщаю, что мое имя – Раймонд Дерик, секунда‑конестабль Секуративной Палаты.
Слова, сказанные человеком, который арестовал несчастного Вейтля – арестовал по доносу Хаиме Бофранка! – с самого утра звучали в мозгу конестабля так, словно он слышал их наяву. И сменялись они взволнованным шепотом Вейтля:
– Я не знаю, за что вы поступили со мной так; возможно, в том моя вина, что я не открылась вам с самого начала… Но откройся я, вы тут же покинули бы меня! А теперь… Теперь я должна бы проклянуть вас за гнусное предательство, но я не сделаю этого. Я люблю вас, Хаиме Бофранк, и буду любить все то время, что отпущено мне в этой жизни. Прощайте…
Ночная встреча и разговор с чирре Демелантом привели Бофранка в чрезвычайное смятение. Вернувшись домой, он так и не сумел заснуть, в чем было лишь одно преимущество – злополучный сон не посетил его. Промаявшись в постели до рассвета, Бофранк вяло позавтракал и стал размышлять, чем же занять себя до вечерней встречи с Волтцем. Занятий в Академии сегодня не было, ехать к Альгиусу без Жеаля не хотелось, а Жеаль уехал с поручением в предместье.
Потому Бофранк не нашел ничего лучше, чем наконец озаботиться судьбою бедного Волтца Вейтля. Что бы он там ни узнал при встрече, стоит к этому приготовиться.
В Фиолетовом Доме конестабль справился насчет Раймонда Дерика и узнал, что тот уж несколько лет как покоится с миром – будучи послан по служебным делам на остров Кепфе как раз в то время как там случилась оспа, он заболел и умер.
– Отчего бы вам не справиться в архиве, хире Бофранк? – спросил любезный чиновник, тутор Ирмгард. – Что там была за статья?
– Безнравственные деяния, хире Ирмгард.
– О, подобного рода бумаги вряд ли хранятся столь долго… Сами понимаете, в них нет особой нужды. И все же пойдите в архив и справьтесь у молодого хире Фолькона – это весьма разумный молодой человек, в отличие от иных недорослей.
Очевидно, Ирмгард говорил о своем чаде, которое обучалось на начальном курсе Академии и не снискало особых успехов. Поблагодарив чиновника и мысленно пожелав, дабы юный Фолькон отсутствовал, Бофранк в самом деле отправился в архив – и, конечно же, наткнулся на юношу: он что‑то прилежно записывал в толстую книгу с металлическими застежками.
– Вот и пришлось навестить вас, хире Фолькон, – сказал Бофранк. Подняв глаза от своей работы, Фолькон смутился, покраснел и тотчас вскочил со словами:
– О, хире Бофранк! Я чрезвычайно рад… надеюсь, я смогу вам чем‑то помочь?
– Боюсь, во время вашего визита ко мне мы расстались не слишком хорошо… – начал было Бофранк, но юноша перебил его:
– Нет‑нет, не нужно! Я был виноват, я ворвался к вам, нарушил покой, наговорил глупостей, проистекающих из моих досужих измышлений… Я рад буду загладить свою вину, хире Бофранк, только лишь скажите мне, что я должен сделать для вас!
– Ничего особенно трудного – всего лишь помогите найти в архивах дело некоего Волтца Вейтля, осужденного за безнравственные деяния… Занимался им ныне покойный конестабль Дерик, – сказал Бофранк, весьма обрадованный тем, что приятный и милый юноша ничуть не держит на него зла.
Мальтус Фолькон сверился с формулярами, потом скрылся за высокими полками, сплошь заваленными свитками и книгами, но спустя самое малое время вернулся с печальным выражением лица.
– Прошу простить меня, хире Бофранк, но помочь не смогу. Во‑первых, у нас нет нужды хранить дела подобного рода чересчур долго, во‑вторых, оно оказалось в числе тех, что были пожраны и попорчены крысами шесть лет назад, когда наводнение заставило этих тварей выбраться из подвалов и погребов… Я весьма сожалею, что не смог оказаться вам полезным.
– Тем не менее я благодарен вам за старания. И еще… – Бофранк запнулся. – Знаете, я с некоторых пор думаю, что ваш визит был не столь уж бесполезным. Вполне вероятно, мы еще вернемся к этому разговору; сейчас же я должен удалиться, ибо у меня назначена встреча с человеком, которого я не видел очень давно и, признаться, не чаял уж видеть живым.
– Я всегда к вашим услугам! – пылко воскликнул юноша, прижав к груди попавшуюся под руку хрустальную чернильницу. – Найти меня можно здесь, я обычно задерживаюсь допоздна.
Бофранк, само собою, солгал, когда сказал, что торопится на встречу, ибо уговорился с Демелантом на весьма поздний час. Не имея особенных дел, он побродил по улицам, благо день выдался солнечный и теплый, посидел на набережной, поглядывая на входящие в гавань торговые суда и обозревая сложные маневры военного фрегата из новых кораблей, что во множестве ныне закладывались на верфях. На торговые суда, призывавшиеся для охраны морских проливов и гаваней, более нельзя было полагаться, к тому же и вооружены они были, как правило, недостаточно – абордажные крючья и небольшие пушки бессильны против плавучих орудийных батарей. Пресветлый король выделял из казны огромные средства на создание военного флота, и поговаривали, что сейчас это самый верный путь достичь чинов и богатства для людей происхождения неблагородного.
Все это однажды объяснил конестаблю Жеаль, и Бофранк, помнится, даже хотел порекомендовать бездельнику Оггле Свонку попытать счастья на флоте, ибо тот прилично разбирался в морской науке, да за хлопотами забыл.
Со скуки конестабль купил у мальчишки‑разносчика «Хроники» и среди иных артикулов обнаружил один весьма любопытный, связанный со вчерашней беседой у грейскомиссара Фолькона.
Слух о том, что в предместье под названием Баранья Бочка появился ужасный упырь, распространился с небывалою быстротой. Если вчера еще об этом украдкой шептались только слушатели Академии, то сегодня уже упыря обсуждали повсюду, и вот теперь уже и в «Хрониках» появилась небольшая статья на сей счет. Правда, автор ее – некий магистр Бюер – полагал, что упырь суть обыкновенный смертоубийца, с чрезвычайной жестокостью обошедшийся со своими несчастными жертвами; виденное же многими «ужасное ликом человекоподобное чудовище с красными глазами» не что иное, как плод фантазии или бреда – как известно, население Бараньей Бочки образ жизни вело низкий и подлый, мало ли что привидится с пьяных глаз.
– Простите, что нарушаю ваше уединение, – сказал стоявший поодаль незнакомый Бофранку господин с бляхою портового чиновника, – но, как вижу, вы читаете об упыре. Скажите, хире, что вы полагаете об этом?
– Полагаю, что слухи могут быть самые разные, но пока оного упыря не изловят, правды мы так и не узнаем.
– Позвольте представиться – Готард Шпиель, таможенный секутор.
– Хаиме Бофранк, прима‑конестабль Секуративной Его Величества палаты, – с достоинством представился Бофранк.
– Позвольте, не сын ли вы будете почтенного хире Бофранка, декана?
– Имею честь быть таковым.
– Я был знаком с вашим отцом в лучшие времена… ну да не об этом речь. Вернемся к нашему упырю – что же можно предпринять? Я спрашиваю не из праздного любопытства, в Бараньей Бочке живут многие мои служащие, потеря которых никак не входит в планы таможенной канцелярии.
– Думаю, что в предместье пошлют ночные дозоры и изловят негодяя, либо он затаится и прекратит свои страшные убийства.
– Но не пристало ли вмешаться церкви?
– Церковь вмешается лишь тогда, когда упырь или тот, кто им себя именует, будет пойман, – дабы сжечь его на костре или ободрать с него шкуру. Сейчас же, простите, толку от церкви для дела ни на грош.
Хире Шпиеля слова Бофранка испугали. Он поспешил откланяться и пошел прочь не оглядываясь, а Бофранк в очередной раз посетовал на свой несдержанный язык и вернулся к «Хроникам», чтобы узнать иноземные дела. Похоже, южный сосед грозил пресветлому королю войною; конестабль на своем веку войны ни разу не видел, да и неудивительно – последняя военная кампания случилась без малого полсотни лет назад, когда тогдашний король присоединял восточные земли. Конестабль с новым интересом оглядел фрегат, каковой уже направился в открытое море, вздев паруса, чуть поодаль от него шла на веслах низкая широкая бомбарда, черневшая жерлами мортир.
Надобно бы поговорить с Жеалем – тот куда как более сведущ в дипломатических и прочих делах!
Ведь согласно циркуляру, в случае объявления войны прима‑конестабль Хаиме Бофранк вполне мог быть направлен в ополчение, ибо его чин равнялся офицерскому в армии. Правда, увечье позволяло надеяться, что сия чаша минет Бофранка, да и войны вполне могло не случиться. Как бы там ни было, конестабль не чувствовал себя готовым к ратным подвигам.
Демелант назначил сегодняшнюю встречу в месте еще более странном, нежели в первый раз. Конестаблю было сказано ехать по Мощеному тракту до поворота к монастырю фелицианок, после чего отпустить экипаж и идти пешком по тропинке, что ведет в противную монастырю сторону, до тех пор, пока не обнаружится разбитый грозою дуб. Так Бофранк и поступил. После бесцельных скитаний по городу, подкрепленных парою стаканов вина и жареной курицей в «Рыцаре и драконе», конестабль отправился на двухколесной открытой повозке к указанному месту.
Мощеным тракт именовался по старой традиции, хотя давно уже не был таковым – вымощенная горным камнем часть тянулась немногим более ста шагов за городские ворота, но и на ней булыжник от времени погрузился в почву, так что в непогоду проехать по тракту было столь же трудно, как и по любой другой дороге.
Монастырь фелицианок возвышался на холме, освещенный лучами солнца, уже готовящегося к закату. Высокие сосны, окружавшие его, качал усилившийся к вечеру ветер, он же доносил до Бофранка мерные удары колокола – в монастыре звонили то ли к молитве, то ли к какому иному событию. Фелицианки избежали гонений, которым подверглись иные монашеские ордена, когда король по совету Броньолуса и епископов издал светский декрет и приказал выгнать из своих владений бертольдианцев, селестинцев и прочих новообъявленных отступников от веры – безразлично к их ордену, а также запретил своим подданным давать им убежище под страхом лишения имущества и наказания за оскорбление величества. Сестры‑фелицианки славились тем, что безжалостно изнуряли плоть и видели жизнь свою исключительно в служении господу и страдании за грехи людские. Настоятельница монастыря, грейсшвессе Субрелия, слыла женщиной жестокой и своенравной, равно как и богобоязненной; в разгар борьбы миссерихордии с ересью она изрядно помогла Броньолусу, а впоследствии Баффельту, посему о будущем ордена и монастыря беспокоиться не стоило.
Бофранк был наслышан о том, что творится за черными монастырскими стенами: как молодых послушниц понуждают к самобичеванию, как по нескольку дней содержат их, подобно святой Фелиции, в яме с испражнениями, каковыми и заставляют питаться… Говорили также, что над некоторыми производят медицинские операции, дабы лишить их женское естество тех органов, что приносят плотское наслаждение. Поскольку мужчины в монастырь не допускались и даже кардинал с епископами вынужден был беседовать с настоятельницей исключительно вне стен обители, жуткие слухи вполне могли оказаться правдою.
Еще раз глянув на зловещий монастырь, конестабль отыскал взором чуть заметную тропинку и направился к ней. Разбитый грозою дуб он отыскал без труда: огромное дерево, которому было, пожалуй, несколько веков, стояло прямо возле тропинки, на краю леса. Бофранк огляделся, надеясь увидеть Демеланта или Вейтля, а то и обоих сразу, но никого не было. Ветер раскачивал верхушки деревьев, в кустах встрепенулся какой‑то мелкий зверек, очевидно испуганный появлением конестабля, да на ветку села ворона…
Бофранк поправил перчатку. Он не думал, что встреча может оказаться опасной, но на всякий случай подготовился к ней – и пресловутые перчатки, и пистолет, и кинжал были при нем.
Ворона, сидевшая на толстом суку дуба, пожалуй, выглядела подозрительно. Уж больно внимательно взирала она на Бофранка. И отчего здесь не видно иных птиц, более милых и веселых, нежели это черное порождение мрака?

Люблю на жаворонка взлет
В лучах полуденных глядеть,
Все ввысь и ввысь – и вдруг падет,
Не в силах свой восторг стерпеть.

Однако ни жаворонка, ни зяблика, ни даже сороки, чей пестрый наряд куда приятней глазу, нежели угольное перо вороны, не появлялось.
Конестабль прикрикнул на птицу, но гадкая тварь осталась на своем месте. Тогда Бофранк запустил в нее палкою, но не попал; ворона каркнула, словно смеясь над потугами конестабля.
– Вот же я тебя, – воскликнул в сердцах Бофранк, и тут же сам рассмеялся, ибо понял, каким нелепым выглядит его поединок с птицей. Глупая тварь – это не оборотень и не упырь из Бараньей Бочки, и отчего бы ей не сидеть тут, в лесу? Если уж на то пошло, присутствие самого Бофранка в этом безлюдном месте куда более нелепо.
– Я благодарен вам за ваше появление, хире Бофранк, – сказал Демелант, неожиданно появляясь из‑за кустов крушины. – Признаться, до самого конца у меня оставались определенные опасения – равно как и у моего спутника, который, кстати, имеет к тому все основания.
– Но где же он?
– Отойдем с дороги. Нам ни к чему лишние глаза и уши, пусть это всего лишь заросшая травою тропинка.
По склону холма, заросшему кустарником, Бофранк и Демелант спустились в овраг, на дне которого горел небольшой костер. У костра сидел человек в плаще с надвинутым на лицо капюшоном.
– Волтц Вейтль? – осведомился Бофранк. Голос его дрогнул, потому что он никогда не думал, что эта встреча может случиться.
– Да, любезный Хаиме Бофранк, это я. Порочный сын печатника, или Ноэма Вейтль – как вам более угодно. Садитесь к костру – здесь довольно сыро, к тому же быстро темнеет.
Конестабль опустился на большую корягу. Из‑под капюшона сверкнули красноватые огоньки глаз – и тут же скрылись, верно, это просто пламя отразилось в зрачках. Лица не было видно, и Бофранку отчего‑то захотелось узнать, сильно ли изменился Вейтль.
Демелант присел чуть в отдалении – вероятно, чтобы не мешать разговору.
– Я не знаю, что сказать вам, – признался Бофранк, видя, что собеседник молчит. – Вина моя огромна, ее нечем искупить… но что могу я сделать в свое оправдание?
– Я пришел не за оправданием и не за местью, – отвечал Вейтль, вороша в костре палкою. – Но вначале позвольте мне, Хаиме, поведать, что случилось со мной после нашей встречи в саду Цехов.

– Мои руки и лицо были в крови, потому что я ел плоть ребенка…
– Превращались ли ваши руки и ноги в волчьи лапы?
– Да, превращались.
Из допроса Жака Руле, анжерского волкодлака

ГЛАВА ШЕСТАЯ,
в которой повествуется о злоключениях Волтца Вейтля, а Бофранк берется за розыски упыря

– Я не могу ни в чем упрекнуть хире Дерика и гардов, которыми я был арестован, – начал Волтц Вейтль, все так же пряча лицо под капюшоном. Голос его – и это Бофранк понял только сейчас – стал не в пример грубее и глуше, нежели прежде. – Я был отправлен в тюрьму, где помещен был в одиночную камеру. Полагаю, попади я – в женском платье! – в общую, мне пришлось бы нелегко. Но я томился один, лишь на следующий день мне дозволили встретиться с отцом, который, впрочем, пришел лишь затем, чтобы заклеймить меня проклятьем.
Суд был краток – я до сих пор молю господа, что он не предал меня в руки миссерихордии, ибо, как мне рассказывали потом, мои деяния вполне могли трактоваться как бесовское наущение. Я был обвинен всего лишь в нарушении приличий. Всего лишь – потому что меня могли пытать и сжечь либо утопить, хотя впоследствии я часто сожалел о том, что так не случилось… Наказанием мне стала каторга. Верно, вы знаете о рудниках в отрогах хребта Коммен. Туда и повезли всех осужденных – и многие из них были преступниками, душегубами, так что соседство с ними чрезвычайно тяготило. Еще худшим стало прибытие – если в дороге никто не ведал, что я сотворил и за что осужден, то после один из сопровождавших гардов открыл мою печальную историю.
На каторге нет женщин, хире Бофранк. И я вместе с еще несколькими такими же горемыками, избежавшими мученической смерти на костре в пользу мучительной жизни в рудниках… я… нет, я не стану говорить об этом. Скажу лишь, что я часто думал о смерти, мечтал о ней, как мечтает о первом свидании юная девушка. И потому, когда в ущелье начали новую шахту для добычи красного камня, что зовется «глазом вепря», я напросился на работу. Говорили, что это проклятое место, что в нем обитают пещерные тролли, что сами скалы там истекают изначальным злом, смертельным для человека, но для меня это было как приманка. Что я терял? Ничего.
Нас было чуть более ста человек – тех, кто закладывал шахту. Охрана не спускалась вниз – они ждали наверху, зная, что убежать не представляется возможным.
Кормили нас скудно и дурно – обыкновенно бросали в котел объедки со стола охраны, различные травы и коренья, после чего доливали водою и варили на костре. В раскопах мы ловили кротов и мышей, которых поедали сырыми, со шкурой и потрохами… Страшной правдой оказались рассказы о троллях – по крайней мере, с десяток человек пропали в переходах шахты, и никто их более не видел, а вот обглоданные невесть кем кости их мы находили не раз. Руки мои были изранены киркою, глаза воспалены, запорошены не оседающей каменной пылью, уши оглохли от бесконечных ударов, эхом носившихся по каменным туннелям. Что до смертоносного влияния тамошних скал, то я ощутил его на себе.
С этими словами Волтц Вейтль откинул с лица капюшон.
Бофранк отшатнулся, ибо открывшееся его взору зрелище было одновременно и омерзительным и вызывающим сочувствие. Лицо Вейтля, освещаемое неверным светом костра, было сплошь изрыто глубокими складками и морщинами, среди которых торчали жесткие пучки черных безобразных волос. Нос его, некогда чрезмерно длинный, словно бы провалился и зиял диким отверстием; губы же, напротив, выпятились, словно у зверя, а глаза – некогда зеленые глаза ныне горели красным пламенем, и это был совсем не отсвет огня…
– Что это?! – с ужасом спросил Бофранк.
– Проклятие, – прошептал Вейтль, надвигая капюшон. – Проклятие, которое осталось со мною… Я не знаю, что тому виной; ученый человек, который некоторое время работал с нами, пока не пропал, говорил, что это невидимые испарения тамошних камней, прочие считали, что совсем недалеко оттуда помещается царство зла и воздух из него исходит наружу как раз в шахтах, где мы работаем… Что бы то ни было, я стал ужасен. Произошло это не сразу – вначале лицо покрылось коркою, которая становилась все толще, затем я упал в лихорадке и лежал в ней несколько дней; все думали, что я умру, но я выжил. Вместе со мною заболели еще несколько человек, и это было к лучшему: если бы я был один, меня бы просто убили, но когда подобная напасть постигла сразу нескольких, нас просто бросили в отдельную шахту и не выпускали оттуда, спуская еду на веревке. Там мы жили, ели, спали… Со временем внимание к нам ослабло, и именно это помогло нам бежать. Однажды ночью мы выбрались наружу по той самой веревке, на которой спускали еду, – охрана забыла ее убрать – и бросились кто куда. Я думаю, многие погибли или были тут же пойманы, но я добрался до родных мест. Скрываясь в лесах, похищая на пути еду и одежду, я шел сюда день и ночь с одной лишь целью – увидеть вас, Хаиме Бофранк. Увидеть и… может быть, отомстить… но теперь я не вижу в себе сил… Полноте, я не вижу и вашей вины. Если здесь и была чья‑то вина, то лишь моя – Ноэмы Вейтль, девушки, которой больше нет, да никогда и не было…

Коль друга найти б я мог,
Чуждого делу дурному,
Чтоб был со мной не жесток, –
Мне стало б видней, что жизни моей
Есть еще чем утешаться.

– Теперь, если позволите, добавлю я, – сказал ранее молчавший Демелант. – Я живу в предместье Баранья Бочка под именем Урцеля Цанера, писца. Знаете, в тех местах мало кто обучен грамоте, и я зарабатываю на жизнь, сочиняя письма, а также всякие иные бумаги. Хире Вейтля я встретил совершенно случайно – поздно вечером он пытался похитить принадлежавший мне плащ, который я вывесил проветриться. Я пригласил хире Вейтля в свой дом, накормил, дал ему постель и одежду. С тех пор он живет у меня, хотя выходит наружу очень редко и только ночами.
– Позвольте, – сказал Бофранк, – но не значит ли это, что именно вас принимают за упыря, за ужасное человекоподобное чудовище с красными глазами?
– Боюсь, что так оно и есть, – ответил за Вейтля Демелант. – Однако спешу вас уверить, что ко всем этим ужасным убийствам хире Вейтль не имеет никакого отношения. Как я уже сказал, он выходит на улицы только в темноте, и прогулки его коротки… но все же кто‑то видел его, и не раз, иначе откуда взяться слухам?
– Все именно так, – кивнул Вейтль. – И знаете что, хире Бофранк? Полагаю, что я знаю, где искать настоящего упыря из Бараньей Бочки, и ведаю, кто умертвил всех этих несчастных…
Когда Бофранк явился к грейскомиссару Фолькону, последний был несказанно рад и никак оной радости не скрывал.
– Ваш выбор верен, хире Бофранк, – сказал он, тотчас же подписывая приказ о возведении Бофранка в чин субкомиссара. – Что нужно вам? Чем я могу помочь?
– Прежде всего я просил бы людей себе в помощь.
– Вы можете взять любых, кого считаете нужным.
– Пусть моя просьба не покажется вам странной, но я хотел бы просить под мое начало вашего сына Мальтуса.
– Вот как? – Фолькон явно пребывал в замешательстве. – Но Мальтус так юн и к тому же всего‑навсего архивариус…
– Я имел с ним несколько бесед и сделал вывод, что ваш сын чрезвычайно спор в мыслях, обладает пытливым и здравым умом, и ко всему силен и бодр. Лучшего помощника мне не сыскать.
– Что ж, я не могу препятствовать вам в этой просьбе… Вам нужен кто‑то еще?
– Десятник ночного патруля Аксель Лоос, мой бывший слуга и спутник, коему я доверяю безгранично.
– Десятник? Но я мог бы предложить вам опытных чиновников…
– Опыт не всегда главное, хире грейскомиссар.
– Как вам будет угодно. – Фолькон сделал пометку. – Это все?
– Покамест да.
– В таком случае и десятник Лоос и мой сын в полном вашем усмотрении.
– Мне также нужна будет карета для постоянного пользования, в том числе и ночью, а в качестве первого своего распоряжения я просил бы вас направить в Баранью Бочку дополнительные ночные патрули числом шесть. Возможно, понадобится и больше – об этом я скажу вам особо.
– Я и сам подумывал об усилении патрулей, – заметил Фолькон, делая новую пометку. – Это весьма разумно… Что‑то еще?
– Нет, благодарю вас.
Когда Бофранк вышел, из‑за стола в приемной выскочил Фриск, кланяясь и лепеча поздравительные слова. Конестабль, а теперь уже субкомиссар, не удостоил его особым вниманием, лишь кивнул и отправился в архив.
Молодой Фолькон что‑то писал, как и в прошлый раз; тут же присутствовал и старший архивариус Ипсен. Поприветствовав обоих, Бофранк произнес не без торжественности:
– Похоже, ваши мечты понемногу сбываются, хире Фолькон.
– О чем вы? – спросил в недоумении юноша.
– Вы желали настоящей работы? Она перед вами. Только что я принял предложение заняться поимкой упыря из Бараньей Бочки, и в помощники выбрал вас.
– Спасибо! Спасибо, хире прима‑конестабль! Как я смогу отблагодарить вас?!
– Хорошей работой, – сказал Бофранк с небывалым для себя добродушием. – И имейте в виду – с сегодняшнего дня я уже субкомиссар Бофранк.
– С повышением вас! Поздравляю! – хриплым голосом вскричал старший архивариус Ипсен, совсем древний старик, державший, однако, в памяти сведений всего лишь немногим меньше, нежели весь архив Фиолетового Дома.
– Насколько я понимаю, это аванс за будущие труды, – отмахнулся Бофранк. – Прошу извинить меня, что отнимаю у вас столь полезного ученика, хире Ипсен.
– Я только рад! Я только рад! – волновался старик. – Юному хире Фолькону давно пора искать применения в ином месте, а не здесь, среди крыс, плесени и книжных червей. Поймайте же эту дрянную тварь и предайте огню, как положено это делать!
– Непременно, – сказал Бофранк.
Наиболее подходящим местом для встречи оказалась «Коза и роза». В этот час здесь было немноголюдно, к тому же Акселя в здешних местах хорошо знали – посему хозяин принес отличного вина и закусок.
Аксель взялся уже рассказывать о своих свадебных планах, но Бофранк пресек его и велел помолчать, пока не будет приказано иное. Тогда Аксель взялся за вино, благо никаких указаний на сей счет новоявленный субкомиссар не дал, и изготовился внимательно слушать.
– Я, признаться, хотел ответить на предложение вашего уважаемого отца, хире Фолькон, и грейсфрате Баффельта безусловным отказом, – начал Бофранк. – Я уже давно занимаюсь исключительно преподаванием, здоровье мое оставляет желать лучшего, да и история с упырем показалась мне во многом нелепой. Куда нелепее, нежели ваш рассказ о происшествии с этой женщиной, Розой Эмой Ренатой. Но вчера мне открылись обстоятельства, после которых я посмотрел на происходящее совершенно иначе. Теперь я могу со всей убежденностью сказать, что упырь из Бараньей Бочки – вовсе не тот, на кого грешит молва.
– Я не совсем понял, хире, – сказал Аксель, хрустя соленой капустою. – Уж не хотите ли вы сказать, что их двое?
– Помолчи, – велел Бофранк и продолжил: – Упырь – вовсе не упырь, не пресловутое красноглазое чудовище. Чудовищем считают несчастного человека, пораженного ужасной болезнью, который вынужден выходить на свежий воздух лишь под покровом тьмы, тогда как убийца, повергающий в смертный страх все предместье, – совсем другое существо.
– Существо? – переспросил Фолькон.
– Именно. Тот несчастный человек в своих ночных скитаниях видел его, и не раз. И он утверждает, что убийца если и человек, то обладающий нечеловеческими возможностями и способностями. Я не знаю, демон ли это, дьявол ли, но определенно могу сказать одно: трудности, с которыми нам придется столкнуться, самого необычного свойства.
– Так не прибегнуть ли нам к помощи грейсфрате?
– Не исключено, что дойдет и до этого, хире Фолькон. Но пока я буду действовать иным образом. Мне – как и вам, хире Фолькон, – ведомо, что Фиолетовый Дом собирает сведения об убийствах в Бараньей Бочке без особенного тщания. И то верно – кому есть дело до мертвых простолюдинов… Потому первое мое поручение будет к тебе, Аксель. Пускай Оггле Свонк оставит недостойное воровство мяса и отправится в Баранью Бочку, покрутится там по харчевням и иным злачным местам, где собирается всякий сброд, а равно и по рынку, да пусть послушает, что говорят в народе. Мнится мне, так можно будет разузнать куда больше, нежели из отчетов Секуративной Палаты.
– Тотчас же сделаю, – сказал Аксель, с сожалением глядя на оставшуюся выпивку и закуску.
– Торопливость не всегда похвальна, так что не спеши. Что до вас, хире Фолькон, то я просил бы проверить со всей возможной тщательностью, когда начались эти убийства в предместье и случались ли подобные им в других местах города. Не исключено, что их попросту не догадались связать воедино.
– Прошу простить меня, хире субкомиссар, но вы сказали, что знаете человека, которого принимают за упыря. Насколько я понимаю, он и поведал вам об истинном обличье чудовища; отчего же он не указал с точностью, кто он таков и где его можно изловить?
– К сожалению, он не знает, кто таков упырь и где обитает. Он лишь видел его в ночи и даже стал случайным свидетелем очередного убийства; обстоятельства однако складываются так, что именно этот несчастный может стать объектом охоты, а я желал бы защитить его. Я не стану открывать всех деталей моего с ним знакомства, но, каюсь, вина моя пред ним безгранична, и я рад буду хоть чем‑то помочь, дабы загладить хоть малую ее часть…
Посидев еще немного, Аксель и юный Фолькон отправились исполнять указанное, Бофранк же остался сидеть перед кувшином вина, снедаемый грустными мыслями.

Где кончается тварь, там начинается Бог. И Бог не желает от тебя ничего большего, как чтобы ты вышел из себя самого, поскольку ты тварь.
Мейстер Экхарт. Духовные проповеди и рассуждения

ГЛАВА СЕДЬМАЯ,
в которой события неожиданным образом направляются в совершенно иную сторону, а также вновь появляется толкователь сновидений Альгиус, изрекающий страшное

Следующим днем свежеиспеченный субкомиссар Бофранк проснулся чрезвычайно поздно. Наверное, виною тому была дурная погода, благодаря которой даже к полудню снаружи стояли словно бы сумерки. Все шло к тому, что вот‑вот начнется жуткий ливень.
Именно в полдень Бофранк и проснулся; голова его кружилась, а долгий сон отнюдь не принес облегчения, хотя нынешнего своего сновидения Бофранк рассказать бы не смог – не помнил.
Понюхав ароматную соль из флакончика, субкомиссар сделал несколько простых упражнений, чем давно уже не занимался, отчего тут же подивился сам себе. Нельзя сказать, что это взбодрило его, равно как не взбодрил принесенный завтрак, чересчур жирный и давно уже остывший.
Когда он заканчивал трапезу, вошла хозяйка и сообщила, что прибыл хире Фолькон и ждет внизу.
– Отчего же он ждет? Пусть входит, да поскорей! – довольно грубо указал Бофранк и налил себе вина, рассудив, что настало обеденное время и бокал‑другой ему не повредит. Наливать вино Фолькону он не стал, памятуя об отсутствии у юноши дурных привычек.
– Надеюсь, я не разбудил вас, хире субкомиссар? – вежливо спросил Фолькон, входя.
– Как видите, я уже завершаю завтрак. Что там с погодою?
– Я бы сказал, что пойдет дождь, и, боюсь, на весь день.
– Желаете немного вина? – на всякий случай поинтересовался Бофранк, но юноша покачал головою:
– Нет, благодарю вас. Знаете, хире Бофранк, я…
– Не нужно стоять столбом посреди комнаты. Сядьте, вон кресло, – перебил его субкомиссар, тут же обратив внимание в первый, пожалуй, раз, что кресло сие кособоко, продавлено, а обивка местами изорвана самым неподобающим образом. Однако иных кресел в комнате не было, разве что пара довольно грубых табуретов, и Бофранк решил, получив денежное содержание субкомиссара, тут же обновить мебель, а то и сменить квартиру.
– Благодарю вас… – рассеянно сказал Фолькон и сел, звякнув шпагою о каминную решетку и не обратив ровным счетом никакого внимания на убогость кресла. – Как вы и поручили, хире Бофранк, я с тщанием изучал архивы, изыскивая дела, хоть сколько‑нибудь похожие на деяния упыря из Бараньей Бочки. Таковых я не обнаружил, но зато нашел нечто иное, что, возможно, привлечет ваше внимание… Вы помните убийство Розы Эмы Ренаты, распутной девицы с улицы Печатников?
– Помню.
– Так вот, я обнаружил, что три дня тому назад в предместье Сальве нашли труп девицы, притом все детали в точности совпадают – и отсеченная голова, и вставленный промеж ног хвост, и квадраты, вырезанные на животе жертвы.
– Вот как? – Бофранк отставил в сторону бокал. – Похвально, что вы заметили это. Не знаю, при чем тут дрянной упырь, но сердце отчего‑то подсказывает мне, что эти убийства суть звенья общей цепи… Но я вижу, как сверкают ваши глаза, как вы в нетерпении теребите эфес шпаги. Не означает ли это, что вы стремитесь поведать мне еще нечто любопытное?
– Да, хире Бофранк. Я, правда, не знаю, совпадение ли это, или умысел… Убитую девицу звали Роза Гвиннер.
Разговор прервало появление Проктора Жеаля, который промок до нитки, ибо на городские мостовые в самом деле обрушился ливень. Негодуя, Жеаль ворвался в комнату и устроился поближе к камину, развесив свой плащ на решетке и философски вопрошая небеса:
– Отчего, если я не беру с собой зонтика или не пользуюсь экипажем, тут же случается дождь?! А с вами, юноша, я не знаком, хотя и видел вас в архиве, если только я не обманываюсь.
– Позволь представить тебе, друг Жеаль, Мальтуса Фолькона, отрока весьма больших талантов, каковой временно работает в моем подчинении. Ах да, ты же, верно, не знаешь новостей, потому как был в отъезде! Можешь меня поздравить, ибо теперь я субкомиссар, а также оставил преподавание.
– Вот чудесная новость! Так не послать ли хозяйку за вином?
– У меня есть немного, а коли не хватит, тогда и пошлем. В такую погоду выйти на улицу все равно станет возможным не скоро, коли вообще станет возможным. Как вы смотрите на это, хире Фолькон?
– Я с радостью выпью немного вина, коли вам это будет приятно, – смущенно сказал юноша, которому ничего более и не оставалось. – Но уместно ли мое присутствие?
– Трактат «О братском общении» сурово осуждает тех, которые предназначают вино, хлеб и другое съестное лишь для себя самих; они не довольствуются тем, что главенствуют по причине своего положения, они желают первенствовать к тому же и своим чревом! – наставительно заметил Жеаль, повертывая меж тем насажанную на шпагу шляпу так, чтобы поля ее сушились равномерно. – Вино у тебя, друг мой Хаиме, есть, а вот что насчет закуски? Вижу, тарелка твоя пуста!
– Коли ты взялся цитировать трактаты, то вот тебе, получай! – И Бофранк прочел приличествующие моменту строки:

– Воистину никак не разумею,
Почто зовется человеком тот,
Который токмо брюха для живет.
Фазан, петух и всякий божий скот
Лишь по своей природе жрет
И на потребу нам. А посему
Ни нам не впрок обжорство, ни ему.

– Ты не прав, друг мой Хаиме, – возразил Жеаль. – Не о чревоугодии говорил я, а всего лишь о скромной закуске, дабы не захмелеть прежде времени.
– Это легкое вино из Кельмо, его пьют обыкновенно без закусок, разве что с фруктами, – сказал Бофранк, подымая кувшин. – Что же до закусок, то я тешу себя надеждою отведать их в большом количестве и самых разных сортов на твоей свадьбе, о которой ты что‑то совсем перестал говорить, хотя недавно часу не проходило, чтобы ты не высказался на сей предмет.
– Уж будь спокоен, когда мне придет время сочетаться брачными узами с прелестной Эвфемией, для тебя найдется местечко за столом, – смеясь, отшутился Жеаль. – А вот на твоей свадьбе я вряд ли выпью бокал, уж скорее это случится на соответствующем торжестве у нашего юного друга.

– Отнюдь не должно юной крови
Впадать в безумство от любови,
Но сразу отразить врага.
В любви отрада недолга.
Любовь забот и бед полна,
Таится в темноте она
И внезапу себя являет
И всегда беду навлекает.

Субкомиссар и Жеаль воззрились на юного Фолькона, неожиданно прочитавшего эти строки, с недоумением и удивлением, отчего тот покраснел и опустил глаза долу.
– Такое не грешно цитировать почтенному старцу, но вам‑то, вам?! Стыдитесь! – попенял юноше Жеаль. – Хотя стихи недурны, недурны… Вам, верно, не повредит выпить, ибо от столь скучных мыслей случается несварение желудка, а вино его, как известно, гонит прочь. Наливай же его в бокалы, друг мой Хаиме, и расскажи скорее, что подвигло тебя оставить Академию и вернуться к праведным и опасным трудам.
Бофранк, как мог, описал Жеалю происшедшее, не касаясь, само собою, встречи с Волтцем Вейтлем и Демелантом. Жеаль не был ни изумлен, ни поражен.
– Ты поступил разумно, – сказал он. – Академия – достойное место, но этот упырь, признаться, заинтересовал даже меня. Я знаю, ты не жаждешь славы…
– Отчего же? Жажду. Я надеюсь, что, может быть, отец оценит мое усердие и станет более благосклонен ко мне, ведь мы, как тебе известно, до сих пор не разговариваем…
– Как бы там ни было, для начала тебе нужно поймать либо прикончить упыря. Посему спешно посылай хозяйку за вином, ибо вот‑вот, – Жеаль сверился с часами и согласно кивнул: – да, вот‑вот прибудет наш старый и добрый знакомец Альгиус, которому есть что сказать тебе.
Подобного поворота субкомиссар не ожидал, но послушно позвонил в колокольчик и попросил хозяйку купить вина в лавке. Та, ворча, отправилась за покупкою, а юный Фолькон запоздало заметил, что сходил бы и сам, ибо негоже в такую непогоду посылать женщину на улицу.
– Пусть ее, – отмахнулся Жеаль. – Старая ведьма не упустит своего и скажет, что лавочник продал вино дороже, чем обычно, потому что повысились таможенные пошлины или на виноградниках случился неурожай.
Кувшин опустел как раз к возвращению хозяйки, с которой явился и весьма промокший Альгиус. Почтенная матрона – которая, к слову, была не такой уж старой ведьмой, как отрекомендовал ее Жеаль, – посетовала, что к хире Бофранку сегодня так много гостей, что среди них (тут она посмотрела на Альгиуса) может затесаться бог знает кто. Удалилась она, как и в прошлый раз, с ворчанием, однако тут же вернулась с закусками – кровяной колбасою, копченой рыбою и сыром двух сортов, мягким и твердым.
Бофранк тем временем представил Альгиуса Фолькону, отчего‑то забыв сделать наоборот (юноша скромно смолчал), после чего выявил интерес к причине появления толкователя у него на квартире.
– Если не ошибаюсь, я должен был навестить вас; отчего же вы сами явились сюда? Это не возмущение вашим поступком, а всего лишь любопытство.
– А хотя бы и возмущение, – не смутясь, отвечал Альгиус. – Я не щепетилен, хире Бофранк, и давно это понял и принял. Если ты родился не таков, как все, – готовься к приключениям, вот что я вам скажу. Они тебя сами найдут, и очень скоро. Может быть, именно поэтому я предпочитаю обычному вину пиво, а пиву – крепкое ржаное или ячменное вино. Вы спросили, почему я пришел? Пришел я потому, хире Бофранк, что толкование вашего сна у меня вышло престранное и преопасное, вот что я скажу. И я рад был бы, кабы его можно было разрешить моченым горохом, как в случае с владельцем винной лавки, но не тут‑то было… Не хочу испугать вас, хире Бофранк, но выходит так, что вам в ближайшее время всяко придется умереть.

Чудовищная старая карга, сидящая на его груди, – безмолвная, неподвижная и злобная, воплощение самого дьявола, чье удушливое, мертвенное и бесчувственное состояние заставляет окаменеть от ужаса…
Р. Макниш. Философия сна

ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
в которой Альгиус поясняет суть сновидения Бофранка, после чего все посещают с тем же делом референдария Альтфразе и отправляются на поиски упыря

– Эй! Эй! – воскликнул Проктор Жеаль, в волнении перевернув кувшин, оказавшийся, к счастью, уже пустым. – Шутки твои становятся совсем негодными!
– Я и не шучу, – сурово сказал Альгиус, поправив свои длинные волосы; выглядел он в самом деле весьма серьезным. – Я сверился с книгами, за многие из которых верные слуги миссерихордии с радостью отрубили бы мне дерзновенные руки и выкололи любопытные глаза. Увы! Все говорит о том, что сновидение хире Бофранка, возобновлявшееся несколько ночей подряд, имеет лишь одно толкование – грядущую смерть, проистекающую из целого сонма опасностей.
Я попробую объяснить вам, из чего это следует. Почтенный хире Бофранк обычно видит себя во сне подле памятника герцогу Энрадеру на площади Ольдсвее. Герцог Энрадер, как известно, славен тем, что в сражении был пленен, после чего заживо сварен в кипящем масле, куда опускали его не сразу, а медленно, отчего умирал он примерно двое суток. Над городом хире Бофранку видится огромная луна ярко‑красного цвета – несомненно, она означает собой кровь, что ясно и без отдельного толкования.
То, что почтенный хире Бофранк в своем сне гол, казалось бы, ничего особенного не значит – весьма часто люди видят во сне голыми как себя, так и окружающих, и это далеко не всегда сны фривольные и непристойные. Ничего угрожающего в этом не было бы, кабы хире Бофранк не держал бы в руках вместо шпаги корявую палку, а вместо пистолета – ночной горшок. Горшок этот, скажу я вам, особенно меня огорчил, ибо если палка указывает на беззащитность перед лицом зла, то горшок знаменует беззащитность чрезвычайную, в сочетании с предательством и подлостью.
Теперь о кошках. Как ни странно, кошки во сне обыкновенно кошек и означают, хотя принято считать, что черная кошка приносит несчастье. К тому же кошки, равно как многие другие дикие и ручные твари, чаще всего не могут быть явно отнесены к сторонам зла и добра, а вернее сказать – находятся над таковыми, ибо существуют сами по себе. А вот человеческие глаза у кошек указуют на присутствие оборотня – я уж не знаю, откуда ему взяться, но именно так трактуется сон. В целом и выходит, что вокруг хире Бофранка сплошь опасность, предательство и неминуемая смерть, предваряемая многими мучениями.
Я закончил.
Субкомиссар поспешно налил толкователю вина, которое тот поспешно выпил большими глотками. Затем Альгиус с сожалением развел руками и сказал:
– Я не хотел испугать или обидеть вас, хире Бофранк, но иного выхода, нежели сообщить вам всю правду, не видел. Буде повезет, она поможет вам предупредить эти события и избежать их – таковое возможно, пусть я и не могу дать более четкого совета. Ибо кто предупрежден – тот вооружен.
– А не навестить ли тебе хире Альтфразе? – вдруг спросил Бофранка Жеаль. Он выглядел озабоченным и к вину уже не притрагивался. – Я справлялся: он давно уже выпущен под наблюдение своих родных и проживает в собственном доме, не оставляя изучения природы сна и иных любопытных вещей.
– Если вы ищете подтверждения моим словам, сходите к старику, – неожиданно поддержал Жеаля толкователь сновидений. – О нем говорят разное, но знания его несомненны. К тому же я ни разу не видел его, и буду признателен, когда вы и меня возьмете с собою.
– Дождь кончился, – сказал Фолькон, выглянув в окно. – Если желаете, я найду экипаж.
– Референдарий живет неподалеку, можно дойти пешком, – пресек его старания Жеаль. – Стало быть, мы пойдем к нему прямо сейчас!
Альтфразе обитал в приземистом доме из красноватого камня, мимо которого Бофранк проходил не раз и не два. Прислужника у входа не было, и толкователю пришлось долго колотить в двери, прежде чем некий мордастый увалень не выглянул наружу и не осведомился, для чего же прибыли досточтимые хире. Узнав, что они желают видеть по важному делу референдария Альтфразе, увалень с грубоватой любезностью пригласил их войти и, держа перед собою свечу, повел по темной лестнице на второй этаж, где в большой комнате с занавешенными окнами коротал свои дни хире Альтфразе.
Старик был облачен в халат с кистями, порядочно засаленный и покрытый всякого рода пятнами, а также ночной колпак; обстановка в комнате была сродни таковой в жилище Альгиуса, только книг было заметно больше.
– Чем могу служить? – спросил старик приятным бархатным голосом.
– Меня зовут Хаиме Бофранк, я субкомиссар Секуративной Его Величества палаты, – без обиняков начал Бофранк, – и я хотел бы получить от вас помощь. Не могли бы вы растолковать мне сновидение, что мучает меня вот уже несколько ночей подряд? Дело в том, что я уже обратился к одному сведущему человеку, и он открыл мне вещи неприятные, даже жуткие, посему я хотел бы проверить это.
Бофранк был испуган словами Альгиуса, хотя и не признавался себе в этом. Он с самого начала чувствовал, что сон не сулит ничего хорошего, но никак не ожидал, что дела его настолько плохи.
– Кто же этот умник? – спросил старик ехидно.
– Я не хотел бы называть его имени.
– Что ж, я попробую помочь вам, ибо постиг многое. Я знаю, кое‑кто считает меня утратившим рассудок, но я не таков – нет, смею вас заверить, почтенные хире! Годы и годы посвятил я учению, постижению знаний, и знания эти светлы – ведь даже святая миссерихордия не нашла в моих работах и откровениях еретического умысла! Ведь, как известно, не должно наказывать даже за колдовство, если оно принесло пользу, – например, в таких случаях, как излечение болезни или отведение бури. Сие суть природный дар, посланный господом, точное знание секретов природы, и его надо отличать от искусственного, рожденного благодаря помощи дьявола. Но не будем более об этом! Займемся делом! Что нужно вам? Мне ведомо многое: гадание по семенам – аксиномантия, с помощью петуха или иной птицы – алектриомантия, с помощью муки или отрубей – альфитомантия, с помощью внутренностей детей и женщин – антинопомантия…
– Полагаю, мы не будем заниматься таковой? – осведомился не без отвращения Бофранк.
– Как будет вам угодно… По числам – арифмомантия, на игральных костях – астрагаломантия, по воздуху – аэромантия. Можно также гадать по травам – суть ботаномантия, по звукам из живота – это называется гастромантией, по земле – суть геомантия.
И если уж существует гадание по земле, то как не быть гаданию по воде? Называется оно гидромантией, так же, как гадание по вращению шара – гиромантия, а по пальцам – дактиломантия.
Есть люди – и я отношусь к их числу! – сведущие в идоломантии – гадании по изображениям и фигуркам, а также в ихтиомантии – по рыбам.
Гадание по дыму именуется капномантией, по растопленному воску – карромантией, по зеркалам – катокстромантией, по медным сосудам – каттабомантией. Тот, кто гадает по свету свечей и ламп, называется лампадомантом, по миске с водою – леканомантом…
– Позвольте, но гадание на воде называлось как‑то иначе, – вмешался Альгиус.
– Прошу заметить, что в том случае речь шла о воде иной, скажем, проточной, а тут говорится о миске, – сказал с плохо скрываемым возмущением Альтфразе. – Итак, это леканомантия, и не путайте ее с гидромантией! Существуют также ливаномантия – гадание по сжиганию ладана, литомантия – по камням, махаромантия – при помощи ножей, сабель и иных клинков, ойномантия – по вину…
– Сей способ я бы не прочь испытать, – вставил с усмешкою Альгиус, но референдарий лишь презрительно на него посмотрел и продолжил:
– Омфиломантия – по форме пупка, ониромантия – по снам, онихомантия – по гвоздям, ономатомантия – по именам, орнитомантия – по полету и крику птиц, пиромантия – по огню, подомантия – по ногам, роадомантия – по звездам, сикомантия – по винным ягодам, спаталамантия – по шкурам, костям или экскрементам, стареомантия – по явлениям природы.
Прервавшись, Альтфразе сделал несколько глотков из кувшина, чтобы промочить пересохшее горло. Воспользовавшись этой паузой, Бофранк молвил:
– Из названного вами нас более всего интересует ониромантия, сиречь гадание по снам, об одном из коих я уже сказал вам, едва вошел.
– Отчего же?! – воскликнул неугомонный референдарий. – Есть ведь еще гадание по теням, по поведению животных, по пеплу, по свернувшемуся молоку, по руке, по написанному на бумаге…
– Но меня интересуют прежде всего сны, – сказал субкомиссар. – К тому же, насколько я знаю, вы достигли несравненных успехов именно в этой области.
– Это так, хире, – с достоинством отвечал Альтфразе, – и я вас с вниманием выслушаю, но прежде пускай этот юнец, что смотрит то ли на меня, то ли вон в тот угол, – этого понять я никак не могу, пускай даже я провалюсь тотчас же в подпол ко всем ста двенадцати дьяволам преисподней… так вот, пусть он покинет мое жилье и более тут не появляется, ибо он чрезмерно глумлив и не умеет вести себя в приличном обществе.
Хихикая и закрывая ладонью рот, Альгиус поспешил покинуть комнату, а довольный референдарий огладил свои неопрятные одежды и сказал:
– Кого я никогда не любил, так это глупцов, рассуждающих о вещах, неподвластных их пониманию! Но полноте; что же вы хотели рассказать мне?
Бофранк со вздохом поведал референдарию о своем сне, подумав, что делает сие уже не в первый раз и даже, вполне может быть, уже напоминает лицедея. Референдарий слушал внимательно, кивая в такт словам субкомиссара, когда же тот закончил, произнес со скукою:
– Сон ваш банален и прост для прочтения, оттого я не стану употреблять здесь специальных слов и цитировать людей, сведущих в сих вопросах. Скажу прямо: ничего хорошего ваш сон вам не несет, и я бы на вашем месте тотчас озаботился разрешением своих земных дел, а еще лучше удалился бы в монастырь – к служению господу, ибо это единственный способ как‑то отсрочить скорбный удел. А теперь, почтенные хире, я желаю отдыхать, дабы потом кое‑что записать для своей книги. Тому же юному олуху, которого я выгнал вон, лучше всего дайте хорошего пинка и гоните от себя прочь, как и я; ибо узнал я его – это жалкий штукарь Альгиус прозваньем Собачий Мастер. Не знаю, отчего его именуют таковым странным образом, но уж наверное не за благие дела и заслуги.
Сложив руки на животе, референдарий показал, что не имеет намерения продолжать разговор, и присутствующим не оставалось ничего иного, кроме как покинуть комнату.
Альгиус обнаружился внизу – он приятельски беседовал с давешним мордастым увальнем‑привратником. Из беседы с ним Альгиус вынес, что референдарий, по мнению домашней челяди, совсем рехнулся и никто не понимает, отчего же его выпустили из приюта для скорбных рассудком.
– Но кое‑что я все же понимаю, – добавил Альгиус, показывая изрядной толщины книгу. – «Рассуждения», автор – не кто иной, как хире Альтфразе.
– Где ты ее взял? – поинтересовался Жеаль, хотя ответ был и без того абсолютно ясен.
– Не в лавке же купил, – отвечал Альгиус с неизменной улыбкою. – Там лежало их две кипы, не убудет… Полагаю, хире Альтфразе стал надобен миссерихордии, которая, как сам он сказал, закрывает глаза даже на его художества с чтением снов и прочие смутные вещи. А книга прелюбопытная! Вот, к примеру: «В Оксенвельде жил похотливый деревенский малый, имевший дело с коровой, которая вскоре забеременела и через несколько месяцев произвела на свет плод мужеска пола, который был не теленком, но человеком. Многие видели, как он выходил из живота своей матери: подняв новорожденного с земли, отдали кормилице. Мальчик вырос, был воспитан в истинной вере и заявил, что хочет молитвой и трудом искупить грех своего отца, и так продолжалось до зрелости. Но к старости он стал чувствовать в себе отдельные коровьи наклонности, например тягу к поеданию травы и жеванию жвачки.
Что следует думать об этом?
Был ли он человеком?
Для меня это несомненно; но я отрицаю, что его матерью была корова. Каким же образом это могло случиться? Дьявол был уведомлен о грехе его отца и ради своего удовольствия сделал корову якобы беременной, а затем тайно принес откуда‑то младенца и поместил его в корову, которая раздулась от ветров, чтобы казалось, будто он родился от коровы».
– Вот так, – наставительно произнес Альгиус, закрывая книгу. – Как ни крути, а виноват дьявол. Что ж, поделом ему! Но вы, хире Бофранк, вижу, невеселы – неужто Альтфразе толковал ваш сон так же, как и я?
– В том‑то и дело, – отвечал Бофранк, который и в самом деле был чрезвычайно расстроен. И Альгиус и референдарий сходились в одном – жить новоявленному субкомиссару осталось недолго.
– Самый лучший выход – пойти и воздать должное вину, дабы отогнать дурные мысли, – сказал Проктор Жеаль, – но вижу, друг мой Хаиме, это предложение не для тебя. Верно, ты имеешь некие свои планы.
– Это так, – кивнул Бофранк. – Я не обижусь, если ты и хире Альгиус отправитесь в «Козу и розу» или еще какое заведение… Тогда как я – раз уж мне отпущен не слишком долгий срок – должен многое сделать, как и велел референдарий.
– Не будь столь мрачен! – воскликнул Жеаль. – Раньше подобные россказни вызвали бы у тебя только смех, а ныне, посмотрите, ты уже в гроб лезть готов.
За поддержкою Жеаль взглянул на Альгиуса, но тот, против обыкновения, стоял чрезвычайно серьезен.
– Пусть хире Бофранк сам рассудит, верить ему или же нет в свой сон и его возможные последствия, – заметил он. – Это его выбор. Но давайте же отойдем прежде от дома референдария, подле которого мы все еще стоим, тем более хире Альтфразе смотрит на нас в окно, приоткрывши занавеску. Затем лично я и в самом деле отправлюсь в некое место, где полно вина, жареного мяса с приправами и сговорчивых девиц. В любом случае вы знаете, где меня искать. И вообще, как сказано:

Чутье дает прямой совет:
Кто ни спросил бы об удаче,
Лги без зазренья, все иначе
Представь, запутывая след.
Ведь иногда хранитель тайн
И ненадежен, и случаен.

Так к чему мне знать то, что не должен я знать?
Альгиус, таким образом, отправился в одну сторону, остальные же вернулись в жилище Бофранка.
– Не унывай, друг Хаиме! – снова попытался утешить субкомиссара добрый Проктор Жеаль. – Позволь напомнить, что Альгиус известен как веселый малый, имеющий некоторое – достаточно сомнительное, кстати, – образование и даже не закончивший университета, а референдарий Альтфразе так и вовсе безумец. Что верить их словам? Что печалиться и ждать смерти?
– Я и не жду, – возразил Бофранк, обнаруживший в себе неожиданные смелость и бодрость, которых еще минуту назад не было и в помине. – Коли мне суждено умереть, пускай; только я не стану сидеть и ждать сложа руки, как не стану и пускаться во все тяжкие, дабы затуманить рассудок вином. Должно быть, ты помнишь, я говорил тебе о новом моем назначении. Кто знает, может, оно напрямую связано с мрачными пророчествами. Тогда мне прямая дорога изловить и убить этого дрянного упыря, пока он не сделал то же самое со мною.
– Хире Бофранк рассуждает вполне здраво, – поддержал субкомиссара и юный Фолькон. – Я вижу в событиях странную связь. Что вы скажете, к примеру, о той вести, что я принес и что осталась почти незамеченной за толкованиями вашего сна?
– О мертвой девице?
– Да‑да, о мертвой девице, имя которой, как я сказал, – Роза Гвиннер.
– Отсеченная голова, вставленный промеж ног хвост и квадраты, вырезанные на животе жертвы, – пояснил Бофранк Жеалю, который ничего про убийство не знал. – Это уж второй случай, и вновь девицу зовут Роза. Вот вам еще совпадение, которое бог весть как отзовется… Я не предлагаю вам идти со мною, но скажу, что направляюсь в Баранью Бочку. Сейчас я хочу зарядить пистолет, взять шпагу и кинжал, а после найти некоего Оггле Свонка и кое‑что проверить. Не знаю, что я буду делать затем…
– Позвольте же мне сопровождать вас, хире субкомиссар! – воскликнул Фолькон. – У меня с собою шпага и пистолет.
Сказав так, он и в самом деле предъявил внушительного вида двуствольный пистолет, доселе совершенно не заметный под одеждою.
– Эй! Эй! Что я слышу! – возмутился Жеаль. – Стало быть, меня вы оставляете?
– Как я могу воспрепятствовать тебе, – с улыбкою сказал Бофранк. – Идемте же, у нас много дел, и не худо бы нанять повозку.

…И нет никакого сомнения в том, что этим нечестивым демонам доставляет одинаковое удовольствие высасывать теплую кровь людей и животных, как бывает приятен для здорового и бодрого телосложения глоток чистого и свежего воздуха.
Генри Холиуэлл, магистр искусств Кембриджского университета

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,
в которой, вопреки ожиданиям, не происходит ровным счетом ничего сверхъестественного, но зато появляются старые друзья Бофранка, от которых он узнает новое пророчество – о трех розах

Волею провидения ли, удачей ли, свойственной обыкновенно людям, чрезмерно воздающим честь вину, но ни упыря, ни каких иных химерид в тот вечер Бофранк со своим маленьким отрядом не обнаружили. Зато в столь же грязной, сколь и многолюдной харчевне под названием «Котел и сумка» встречен был ими Оггле Свонк, попивающий пиво под тем предлогом, что он‑де собирает сведения по наущению Акселя.
Кое‑что он и в самом деле узнал и тут же поведал Бофранку.
Оказалось, что упырь бродит по Бараньей Бочке не каждую ночь, а лишь в сильный ветер и непогоду. Это соответствовало тому, что субкомиссар слышал от несчастного Волтца Вейтля.
Совпадали с уже известными Бофранку и места, где означенного упыря видели те немногие, кто после того уцелел. Все это были узкие, извилистые улочки у подножия Дровяного холма, с которого Бофранк недавно рассматривал предместье. Тут же совершена была большая часть ужасных убийств.
Описание упыря, пересказанное Оггле Свонком с чрезвычайным тщанием, было уже знакомо субкомиссару, ибо теперь он уже никогда не мог бы забыть ужасного облика Волтца Вейтля…
К сожалению, Бофранк не мог навестить Демеланта и Вейтля, ибо чирре просил не приходить и добавил, что найдет Бофранка сам, когда в том будет нужда. Что ж, ясно, что Вейтль жил где‑то у подножия Дровяного холма, где обретался и подлинный упырь. Выглядел последний не в пример обыденнее, нежели Вейтль, так что не приходилось удивляться, почему жители Бараньей Бочки не думали на него.
Упырь – по словам Вейтля – имел рост чрезвычайно высокий и, надо полагать, наделен был соответствующей физическою силою. В остальном это был обыкновенный человек безо всяких красных глаз, когтей или иных поражающих воображение особенностей.
– Что ж, Оггле Свонк, ты заслужил благодарность, – сказал Бофранк, после того как выслушал бывшего морского разбойника. – Скажешь Акселю, ты мне пока не нужен.
Добавив к сказанному несколько монет, Бофранк оставил Оггле Свонка чрезвычайно довольным. В наступивших сумерках подкрепленные пивом субкомиссар, Жеаль и Фолькон некоторое время бродили по улицам, оскальзываясь в помойных лужах и натыкаясь на лежавшие то там, то сям бесчувственные тела пьяниц, до тех пор, пока их не остановил патруль гардов.
– Кто такие?! – грубовато спросил старший патруля, низкорослый толстяк с рыжей бородою.
– Субкомиссар Секуративной Палаты Хаиме Бофранк, – представился Бофранк, вынимая свой эмалевый значок. Его примеру последовал и Мальтус Фолькон, лишь Жеаль поленился извлекать свой, рассудив, что хватит и двух.
Так и вышло. Гард – прослышавший, что Бофранк назначен по делу об упыре старшим, – в меру своего воспитания рассыпался в извинениях, но субкомиссар прервал его и велел добросовестно исполнять обязанности, в случае же появления упыря не бить и не колоть его до смерти, а всего лишь вязать и содержать, никак не обижая, и тот же наказ передать иным патрулям (как поведал гард, таковых сегодня в предместье дежурило восемь). Это было немногое, что Бофранк мог сделать для несчастного Волтца Вейтля. Оставалось надеяться, что он последует совету Бофранка и совсем не будет выходить на улицы, пока по ним ходят ночные патрули.
– Отчего ж сразу не пристукнуть злобную тварь, хире? – спросил в недоумении другой гард, молодой, с лицом, сплошь побитым оспою.
– Да затем, дурак, что тут налицо происки нечистого, так что и судить его будет миссерихордия во главе с грейсфрате Броньолусом, а наше дело – всего‑то доставить чудовище к суду.
– А коли оно кинется? – поинтересовался старший. – Оно меня жрать станет, а я что же?
– А ты терпи, – посоветовал Бофранк холодно. – Не то сам перед судом встанешь.
Сказанное произвело должный эффект – страх перед миссерихордией был куда сильнее, нежели перед упырем, который, как говорили, хотя и силен, страшен и кровожаден, а все ж не дракон и не тролль. Оставив патрульных, Бофранк продолжал свои скитания до тех пор, пока не стало совсем темно. Фонарей в Бараньей Бочке отродясь не имелось, равно как и фонарщиков для их обслуживания, а упасть с размаху в сточную канаву не желали ни юный Фолькон, ни Проктор Жеаль.
– Коли мы до сих пор не видели упыря, то сегодня и не увидим, – сказал Жеаль. – Друг мой Хаиме, вернемся домой! К тому же я голоден, как, полагаю, и ты, и наш юный спутник. Поедемте же туда, где светло и чисто, где можно перекусить без опаски быть зарезанным из‑за угла.
Таковым местом Проктор Жеаль считал «Королевский горн» – заведение чрезвычайно дорогое и помпезное, располагавшееся как раз напротив церкви Святого Грана и посещаемое преимущественно чиновниками высоких рангов и священнослужителями. Пустая повозка – четырехколесная бричка с откидным верхом – попалась уже на самой границе предместья, и возница не скрывал своего удивления при виде прилично одетых хире, бог весть как попавших сюда в такое время.
По пути юный Фолькон пытался уклониться от дальнейших пирушек, ссылаясь на неотложные дела, но Жеаль настоял на приглашении, сказавши, что в ближайшем будущем намерен жениться и тогда уже лишний раз поужинать вот так запросто, с друзьями, ему вряд ли представится возможным.
Убранство «Королевского горна», в котором Бофранк был несколько лет назад, а Мальтус Фолькон не был вовсе ни разу, поражало, как поражало и изобилие яств. В самом деле,

Люди о том, что темно,
Судят подобно слепцам:
Хоть тело – лишь смертный хлам,
Всю жизнь они все равно
Хотят угодить телам.

Первая перемена блюд состояла из большой трески, бараньего филе, супа, пирога с цыпленком, пудинга и тушеных корнеплодов. Вторая перемена – из голубей и спаржи, телячьего филе с грибами и превосходным соусом, жареного сладкого мяса, свежих омаров, абрикосового торта с десертом из сбитых сливок с вином и желе. После обеда поданы были фрукты, а вино попробовали четырех сортов.
Публика, наполнявшая золоченые залы с низкими расписными потолками, чревоугодничала со страстью и азартом, не преступая, впрочем, никаких известных законов. Не увидел Бофранк ни утонченного разврата (каковой, по слухам, творился тут денно и нощно), ни знатных особ, упившихся вином и изображавших кто дикую свинью, кто русалку (об этом также судачили, называя порою фамилии чрезвычайно известные).
Не было в зале и знакомых – кроме одного субкомиссара из Канцелярии Его Величества Налогового ведомства, который чинно раскланялся издали и подходить не стал.
Отменная еда, отличное вино и приятная музыка, которую преискусно исполняли размещенные на балконе скрипачи, успокоили Бофранка. Его неожиданный порыв, связанный с желанием противостоять судьбе во что бы то ни стало, сменился мыслями о том, что он, субкомиссар Секуративной Палаты, поверил глупым историям пьяницы и сумасшедшего. В самом деле, правильно сказал Жеаль: «Раньше подобные россказни вызвали бы у тебя только смех, а ныне, посмотрите, ты уже в гроб лезть готов». Не так давно Бофранк выдержал тяжкое путешествие на север, и вдруг убоялся досужих бредней. Надобно завтра отыскать этого каналью Альгиуса, Собачьего Мастера, да задать ему трепку!
Бофранк понимал при этом, что говорит в нем большею частию хмель от изрядного уже количества выпитого вина, что никуда он завтра не пойдет, кроме как на службу, что юный Фолькон уже задремал в мягком кресле… Но тут внимание субкомиссара привлекла миловидная девушка, стоявшая к нему спиною вполоборота и о чем‑то беседовавшая с тучным хире, с виду преуспевающим торговцем. Могло ли быть так, что… Выбравшись из‑за стола – Жеаль, внимавший музыке, не обратил на уход Бофранка никакого внимания, – субкомиссар подошел к девушке и спросил:
– Прошу прощения, хиреан, но не имею ли я чести знать вас?
Торговец готов был возмутиться, но прелестная Гаусберта – а это была именно она! – обернулась и ответила своим, столь запомнившимся Бофранку, низким хрипловатым голосом:
– Разумеется, хире Бофранк. Но уместнее звать меня хириэль Патс. А это – хире Клоссен, мой муж имеет с ним совместные торговые дела.
– Извините, что прервал вашу беседу, – учтиво обратился к торговцу субкомиссар. – Меня зовут Хаиме Бофранк.
– Оттард Клоссен, – буркнул торговец, выглядевший теперь уже куда более добродушным. – Вижу, вы давно не виделись? Что ж, оставлю вас и вернусь к своим друзьям.
– Вы здесь одна? – спросил Бофранк, как только торговец ушел прочь.
– Как можно?! Мой муж беседует сейчас с хире Шпатте, это также торговец, владелец нескольких кораблей… Не думали ведь вы, что я могу прийти в подобное заведение в столь поздний час одна?!
– В самом деле, прошу меня простить… Давно ли вы в городе?
– Мы приехали вчера и остановились у хире Клоссена. Не стану обманывать – мы хотели встретиться с вами, но отложили это на завтра или послезавтра, надеясь разыскать вас в Палате…
– Как удачно, что вы здесь! – сказал Бофранк вполне искренне. – Я нахожусь в смятении… Ряд странных, чтобы не сказать страшных, происшествий… Но вы ни о чем не знаете, полагаю, коли прибыли лишь вчера. Не стану в таком случае торопить события; встретимся же завтра и поговорим обо всем. В котором часу и где это будет вам удобно?
– Около трех. Вы знаете какой‑нибудь парк, где не будет лишних ушей и глаз?
– Сад Цехов, – без промедления ответил Бофранк. Это место было накрепко связано для него с именем Волтца Вейтля; почему Бофранк назвал именно его, трудно было объяснить. Парк, в котором члены всех городских цехов встречались по своим делам и устраивали праздничные шествия, ничем особенным не отличался от нескольких других подобных. – Спросите, где Круг Медников – там я буду вас ждать в три.
О приезде Роса Патса и его супруги Бофранк не счел нужным рассказать никому, в том числе и юному Фолькону, которому отчего‑то особенно доверял. В условленное время субкомиссар сидел на скамье как раз на том же месте, где много лет назад был схвачен несчастный Волтц Вейтль. Схвачен по его, Бофранка, наущению, после чего вся дальнейшая судьба юноши была исковеркана самым жутким образом, причем Бофранк совершенно не видел, как это можно поправить.
О вчерашнем ливне не напоминало ничто: ярко светило солнце, в ветвях деревьев гомонили птицы. Правда, гуляющих в парке оказалось, против ожиданий, мало – со своего места Бофранк видел лишь старенького священника, что в одиночестве обретался на каменной скамье у забора, подложив подушечку под седалище, и читал книгу. На соглядатая священник не походил, никакого внимания к Бофранку не проявлял и, похоже, дремал, нежели постигал радость и мудрость печатных слов.
Рос Патс и Гаусберта появились точно в назначенное время. Молодой человек выглядел теперь уже совсем зрелым мужчиной и даже отпустил короткую бородку по моде военных моряков. Гаусберта и сегодня, в лучах солнца, оставалась столь же прекрасной, как подле мрачных пещер, где рассталась с Бофранком, – с пылающим факелом в руке, с упавшей на плечи шалью… Это чудное зрелище длилось лишь несколько мгновений, но чарующий образ часто преследовал Бофранка с тех пор.
Поистине:

Не знающее препон
Желанье сердце томит,
Надежды же скорбен вид,
Столь высоко вознесен
Желанный предмет;
Но разум ставит запрет
Отчаянью – что же, силен
И тот, и этот резон:
Питать я не стал
Надежд, но духом не пал.

– Здравствуйте! Здравствуйте, хире Бофранк! – воскликнул Рос Патс.
– Здравствуйте, хире Патс! Что же, вы так и не стали священником?
– События, известные вам столь же хорошо, сколь и мне, положили иначе, – развел руками молодой человек, садясь подле Бофранка. – Но я о том не жалею. Могу добавить, что вскоре меня вполне могут сделать старостою, ведь старый хире Офлан тяжело болен и, как говорят, вот‑вот оставит наш мир.
– Печально, печально слышать… А что фрате Корн? – припомнил субкомиссар еще одного знакомца.
– Его увезли вместе с братией, и с тех пор ничего о нем не известно. Нет оснований думать, что судьба была к нему более благосклонна, нежели к сотням иных священнослужителей, обвиненных в ереси. Теперь в храме устроился фрате Фульде – он ведом вам.
– Как?! – Бофранк был поражен. – Мерзкий сластолюбец, наушник и вор?
– Он было исчез из селенья, но потом, неожиданно для всех, вернулся разбогатевшим и совсем скоро принял сан.
– Я‑то, когда продавал его в матросы в Оксенвельде, надеялся, что его к сему времени уже сожрут рыбы и морские раки! Но, видно, ему суждено умереть иначе.
– Раз уж я не стал священником, отчего не стать им кому‑то другому?
– Верно, мой дорогой Патс, верно… Но я просил вас о встрече не для расспросов, а для помощи.
И тут Бофранк рассказал супругам обо всем, что случилось с ним в последнее время. Оба внимательно слушали, и особенно огорчило обоих, как показалось субкомиссару, упоминание об убитых девушках, носивших имя царственного цветка.
– Я рассказал вам куда больше, нежели знают мои здешние друзья, коих, признаться, у меня не так много… – сказал в заключение Бофранк. – Понимаю, что не вправе требовать большего. Скажите лишь, что вам ведомо?
– Помните, что искал Марцин Фруде?
– Силу, которая полагает собой середину между богом и дьяволом. И которая то ли добра, то ли зла, то ли и то и другое. Знаю я и о расколе, и о вас, хириэль Гаусберта, и о вашем отце… Все это сообщил мне старый Фог, когда я встречался с ним на Ледяном Пальце.
И здесь Бофранку пришлось поведать о своем путешествии, притом на сей раз и Рос Патс и Гаусберта часто перебивали его, переспрашивали, и когда узнали о смерти старика Фога – Гаусберта заплакала.
– Прошу извинить, если мой рассказ расстроил вас, хириэль Гаусберта, – выразил сочувствие Бофранк. – Это был очень хороший человек, мудрый и добрый, и я жалею, что не мог помочь ему.
– Если этот Клааке был тем, кем называл себя, вы бы ничем и не помогли, – сказала Гаусберта. – Что ж, таково было назначение хире Фога. Мы будем помнить о нем так, как он того заслуживал. Но вернемся к вам – вы здесь и живы, а хире Фог уже в лучшем мире. Как я поняла, вы знаете все и не питаете иллюзий, хире Бофранк.
– О чем вы?
– Вы знаете, что люциаты победили? У меня нет точных вестей, что случилось с последним оплотом марцинитов, но вы говорите, что военных отрядов на север не посылали. Что ж, будем надеяться, что ваш доклад произвел нужное впечатление, а Клааке было не суждено вернуться и рассказать то, что от него ожидали. Фарне Фог был одним из Посвященных, Хранителем Духа. Вероятно, он успел ранить Клааке – и рана эта была не телесной, а потому более тяжелой. Кто знает, может быть, он и издох там, среди каменных осыпей и уродливых карликовых сосен. Это было бы лучшим исходом, но не станем возлагать излишних надежд. Тем более эта история о розах…
– О розах?!
– Вы сказали, что убиты две девушки, носившие имя Роза. Вы сказали, что это были распутные девицы, но сейчас не важно их целомудрие. О, будь вы хотя бы Приближенным, насколько все стало бы легче… Но этого нельзя сделать слишком скоро, и не знаю, можно ли сделать в принципе. Но я помогу. Я прочту по памяти несколько строк из Третьей Книги, написанной Фруде в ранние годы. К этой книге относятся по‑разному: кто‑то считает ее никчемной, кто‑то – важнейшим трудом Фруде, иные говорят, что помимо явного текста там есть еще скрытый, доступный лишь избранным… Слушайте, и вы поймете.
Гаусберта вздохнула, поправила тяжелую заколку, скреплявшую ее прекрасные густые волосы, и, прикрыв глаза, начала:
– «Всякий хочет блага, хочет славы, хочет силы.
Всякий хочет власти, кто к добру, кто к худу.
Всякий хочет, но не тому быть.
Не напиться из ключа пересохшего,
ибо как сосцы у матери, чье молоко иссякло,
так и земля, а чем земля не мать?
Не отведать колоса, коли ключ пересох,
как сосцы у матери, чье молоко иссякло,
оттого и засуха.
Так и каждый хочет, а не получит.
А получит, кто ведает.
А ведает, кто силу имеет.
Вот убил. А грех, что убил? Грех ли?
Убил жабу, что пожирала цветок.
Убил червя, что грыз плоть.
Убил кровососа, что прободал жалом своим кожу
и сосал соки.
Разве грех?
Убил нетопыря, что посланец дьявола,
незваный ночной гость.
Убил долгоносика, что рылом своим точит древо».
Эти слова показались Бофранку знакомыми. Точно, ведь так и было! Визит его к старому Фогу, тогда еще кладбищенскому смотрителю из далекого поселка, закончился именно этими словами – признаться, старик преизрядно напугал тогда конестабля, забормотав непонятное. Что же хотел сказать Фог? Опознать своего? Узнать врага?
Гаусберта тем временем продолжала: – «Не грех. А то грех, когда кто скажет:
«Ударю я в дверь,
Засов разломаю,
Ударю в косяк,
Повышибу створки,
Подниму я мертвых,
Живых съедят,
Больше живых
Умножатся мертвые».
Так и умножатся, так и съедят, и не будет спасения. А кто ликом мертвец, тот и есть мертвец. Что мертвец скажет, то и правда, а что мертвец знает, то будет и он знать, и мертвецы станут поклоняться ему, а дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет.
А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя.
А кто возьмет крест да сложит с ним еще крест, и будет тому знак.
А кто возьмет крест да сложит с ним два, будет тому еще знак.
А кто возьмет три розы, обрезав стебли, измяв лепестки так, что сок окропит землю, тому откроется. И будет три ночи и три дня, как ночь едина, и против того ничего не сделать, а только восплачет снова, кто поймет.
Не страшно, когда мертвый лежит, не страшно, когда мертвый глядит, страшно, когда мертвый ходит, есть просит. А кто даст мертвому едомое, тот сам станет едомое.
А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя…»
– А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя… – повторил Бофранк. Но ведь не только Фог говорил так? Кто‑то еще?! И совсем недавно!
Он обратил взор свой к Гаусберте:
– Три розы, обрезав стебли… Говорите ли вы это про двух убитых девушек? Но их всего две.
– Где две, там будет и три, – печально молвила Гаусберта, а внимавший ей доселе с тревогою на лице супруг добавил:
– Дары – «голова, да рука, да сердце, да что еще изнутри»… Тела несчастных сильно изуродовали?
– Так, что иные части не смогли найти, – сказал Бофранк. – Надо полагать, к тому и сказано. Что же делать? Действительно ли «кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя»?!
– Фруде писал Третью Книгу очень давно, когда был молод и не ведал еще многого, – уклончиво сказала Гаусберта. – Кто знает, что узнал он потом. Старый Фог мог помочь, но его нет. Других Посвященных найти тяжело, я не знаю, где их искать…
– Но вы! Вы, хириэль! Разве не можете помочь?
Гаусберта в ответ с надеждою посмотрела на супруга.
– Ты обещала оставить все это… – сказал в растерянности Патс.
– Может статься, все так, как сказано в книге. Так ради чего держать обещание? Чтобы больше живых умножились мертвые, как ты слышал?
– Порою кажется, что вся моя жизнь – пытка, – горько сказал Патс. – Вся моя жизнь – потери и испытания, и ничего нельзя поделать… Скажи мне, чем ты можешь помочь? Или ты колдунья? Старик Фог не сумел, откуда же тебе?
– Так или иначе, а прежде мне все равно нужно будет вернуться в поселок, – решительно сказала Гаусберта, чем несколько успокоила супруга. – Прошу вас об одном, хире Бофранк – коли что‑то случится, пошлите гонца с письмом, ибо это может оказаться чрезвычайно важным. И будем молиться, чтобы третья жертва оказалась не столь скорой.
– Кому же молиться?! – сказал субкомиссар. – Господу? А поможет ли он тут, не отвратит ли лика своего?
– Ничего нельзя сказать наперед. Но посмотрим, хире Бофранк. И еще скажу вам: не опасайтесь кошек. Я знаю, что многие склонны считать кошку едва ли не первым прислужником нечисти, но на деле совсем не так. Вот, возьмите. – Гаусберта извлекла из висевшего на поясе узорного кошеля небольшой сверток и подала Бофранку. – Вам это нужнее, чем мне. Носите с собою; вы сами поймете, когда это использовать. А теперь извините нас, хире Бофранк – уже сегодня вечером я хочу выехать из города, потому нам необходимо уладить различные дела…
– Позвольте хотя бы проводить вас до выхода из парка.
– Извольте, тем более что я сказала еще не все. Что до сна, то хотя я и не сведуща в их толковании, здесь есть причины для тревоги. И будьте осторожны с упырем – если это тот, о ком сказано в Третьей Книге, он может оказаться весьма силен.
– Вы полагаете, убийства девушек – тоже дело его рук? Но зачем он убивает других, когда пророчество говорит лишь о розах?
– Вы же слышали о «дарах». Да и откуда нам знать, кто он и что он, как он питается, кому и какие приносит жертвы, какой омерзительной энергией насыщает свое тело? – пожала плечами Гаусберта и неожиданно воскликнула: – О, бедный старик! Милый Рос, помоги ему!
Старый священник лежал подле своей скамьи, тут же переплетом вверх валялась и раскрытая книга; вероятно, он неловко поднялся и упал.
– Что с ним, Рос? Ему плохо? – спросила Гаусберта, нагибаясь к старику вслед за мужем.
– Дело в том… – сказал Патс и повторил, поднимаясь с колен: – Дело в том, что он, кажется, мертв.

Кто осмелится обвинить в ошибках и несправедливости судей, которые огнем и мечом преследовали колдовскую заразу? Однако есть недостойные; изо всей мочи и не щадя своих сил противодействуют они искоренению этой скверны, утверждая, что в ходе борьбы с нею страдают невиновные. О, вы, противники Славы Господней! Разве закон Божий не предписывает: «Ведьмы не оставляй в живых!»?
И я кричу изо всех сил, возвещая заповедь Господню епископам, герцогам и королям: «Ведьму не оставляйте в живых! Искореняйте эту чуму огнем и мечом!»
отец Иеремия Дрексель

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,
в которой Бофранк наконец‑то встречается с упырем

Статут о ремесленниках, принятый уже довольно давно, требовал, чтобы каждый ремесленник в городе или в сельской местности обучался своему ремеслу в течение семи лет под наблюдением мастера, который за него отвечал. То же относилось и к лекарскому делу, хотя уважающий себя лекарь обыкновенно бывал сильно обижен на сравнение с ремесленником.
Сейчас над телом старого священника трудился молодой ученик лекаря, а мастер стоял поодаль и с сердитым видом наблюдал, как тот осматривает мертвеца. Случилось так, что оба отдыхали совсем рядом и незамедлительно откликнулись на призыв Гаусберты о помощи. К несчастью, старик был и в самом деле мертв, притом смерть его была жестокой – в самой груди его была пробита дыра, и сквозь нее Бофранк, имевший кое‑какие познания в анатомии, без труда определил, что у бедняги попросту вырвали сердце.
Все так же светило солнце, попискивали в ветвях птицы, но Бофранку показалось, будто на все окружающее легла мрачная ледяная тень. Каждый раскидистый куст таил в себе черную опасность, мнилось, что за спиною кто‑то стоит, чтобы броситься, улучив момент… Уж не прячется ли упырь вон там за беседкою, не оглядывает ли происходящее так же, как Бофранк?
Стало чуть спокойнее, когда появились гарды, числом три; неприятный аромат лука и чеснока, исходивший от них, сейчас радовал субкомиссара, словно лучшие фиалковые духи.
– Кто ж его так? – жалостливо крякнув, осведомился один из гардов.
В самом деле, кто? Бофранк, казалось, был совсем рядом вместе с четою Патсов, однако никто из них ничего не видел и не слышал… Субкомиссар тут же вспомнил еще одну фразу, сказанную Волтцем Вейтлем об упыре: «Он стремителен в движениях; пожалуй, редкий человек не то что опередит, но хотя бы сравнится с ним»… Кто же он, коль скоро ему понадобился всего лишь миг, чтобы сотворить такое с человеком и исчезнуть незамеченным?
Тело унесли, один из служителей парка уже посыпал пятна крови желтой кварцевой крошкою из кожаного ведра. Бофранк сказал старшему гарду, что сам напишет рапорт о происшествии, благо имеет на то все полномочия. Гаусберта и Рос Патс стояли встревоженные, и как только они трое остались в относительном одиночестве, девушка тихо спросила:
– Не кажется ли вам, что он за вами следит, хире Бофранк? И это – лишь предостережение… То ли он не хотел вас убивать, то ли побоялся, что втроем мы окажемся ему не по силам…
– Убить старика всего лишь ради предостережения?
– Помните, хире Бофранк, что для него человеческая жизнь не имеет никакой ценности! Что ж, мы уезжаем. Еще раз прошу вас – шлите гонцов с письмами, не сомневаюсь, что при нынешних полномочиях для вас это не составит труда.
– Постойте! – воскликнул субкомиссар, когда супруги откланялись и двинулись по дорожке к выходу. – Я не спросил главного!
– Чего же? – Гаусберта замедлила шаг, остановился и хире Патс, бережно поддерживая ее под руку. Только сейчас Бофранк заметил на поясе у Роса Патса помимо короткого кинжала с широким лезвием еще и обычный однозарядный пистолет.
– Я не понимаю: для чего же Баффельту требуется изловить упыря? Фог сказал, что грейсфрате – едва ли не предводитель люциатов, какова же его корысть?
– Неужели вы не поняли, хире Бофранк?
Субкомиссар в смятении покачал головою.
– Сам Баффельт боится его, – молвила Гаусберта. – Я думаю, он тоже читал Третью Книгу.
Назавтра Бофранк первым делом поинтересовался, кем же был убиенный священник. Ему ответствовали, что то был фрате Калеф, весьма почтенный священнослужитель, скромный и богобоязненный; каждый погожий день он находил часок, чтобы отдохнуть на свежем воздухе, читая назидательные труды старинных авторов.
Прознав, что Бофранк находится в Фиолетовом Доме, грейскомиссар Фолькон прислал секретаря с приглашением посетить его кабинет. Бофранк не стал медлить и отправился тотчас же.
– Как продвигается разбирательство дела? – вопросил Фолькон, поднимаясь с кресла.
– Не лучшим образом, – честно ответил субкомиссар. – Вы знаете уже, что случилось со мною?
– Да, эта история со священником… Вы полагаете, упырь преследовал – вас?
– Отчего бы и нет?
– А с кем… с кем вы встречались в Саду Цехов?
– С людьми, которые помогли мне кое‑что прояснить, – уклонился от прямого ответа Бофранк.
– Дело в том, что я получил записку от грейсфрате Баффельта, в которой тот просит максимально полным образом информировать его о всех событиях, так или иначе связанных с делом упыря из Бараньей Бочки.
– Как только у меня появятся важные новости, хире грейскомиссар, я тут же сообщу их вам, – сказал Бофранк. – Передайте грейсфрате, что я делаю все, что могу, и сверх того.
– Отлично, хире Бофранк, отлично. Нужна ли вам особая помощь?
– Пока мне достаточно содействия вашего сына и хире Лооса.
Субкомиссар с внутренним удовлетворением отметил, как Фолькона передернуло, когда он услыхал, что Бофранк именует Акселя «хире». Что ж, Бофранк самым серьезным образом планировал продвинуть Акселя в чинах, пока к этому имеются возможности.
Попрощавшись с грейскомиссаром, Бофранк велел курьеру отыскать хире Лооса (курьер не выказал реакции на обращение «хире») и прибыть ему на квартиру хире субкомиссара, имея при себе некоего Лееба, коего хире Лоос рекомендовал Бофранку в качестве прислуги. Мысль эта посетила Бофранка утром, когда он получил от хозяйки весьма дурно вычищенную обувь. Тому же курьеру он велел передать попутно юному хире Фолькону, что и ему следует явиться на квартиру субкомиссара по известному адресу.
Вернувшись, Бофранк вспомнил о вчерашнем подарке Гаусберты. Охваченный волнением после убийства священника, субкомиссар сунул небольшой сверток в карман камзола, да там и забыл.
Развернув тонкую черную ткань, Бофранк обнаружил внутри изящную, хотя и никчемную с первого взгляда вещицу. То оказалась вырезанная из неизвестного ему темного дерева фигурка кошки, сидевшей, как обычно сидят эти животные – охватив хвостом все четыре лапы и навострив уши.
Бофранк хотел было поставить фигурку на камин, но вспомнил, что Гаусберта велела носить ее с собою – мол, вы сами поймете, когда ее использовать. Что ж, ноша была невелика, и Бофранк вернул загадочный талисман в карман.
Как он и ожидал, первым явился Аксель в сопровождении одноглазого пройдохи, коего он тут же представил как «Лееба Ольца, человека уважаемого и многими талантами снабженного».
На вопрос Бофранка, где же «человек уважаемый и многими талантами снабженный» потерял око, последний отвечал, что утратил его в страшном сражении, когда, будучи вооружен лишь одной шпагою, отражал натиск десяти разбойников. Из услышанного Бофранк сделал вывод, что означенный Лееб Ольц – записной лгун, но тем не менее велел ему приступить к своим обязанностям и для начала велел ему почистить платье, накопившееся в уже неприличном количестве и состоянии; такоже наказал поменьше врать и не воровать. Исходил субкомиссар из того, что Аксель никогда не привел бы к бывшему хозяину никчемного человека, которому не доверял бы.
Юный Фолькон, прибывший чуть позже, воззрился на одноглазого слугу с удивлением, но, будучи человеком воспитанным препохвально, удержал в себе вопросы.
Расположившись, кому где было удобнее, собравшиеся только‑только приготовились к разговору, как в коридоре, куда отправился новоиспеченный слуга, прихватив пару верхнего платья и щетку, раздался сдавленный крик.
Все бросились туда – первым Бофранк, за ним Фолькон, далее Аксель. В коридоре они обнаружили Ольца, который нес камзол субкомиссара, да, видать, выронил его и сейчас с ужасом пялился на нечто, лежавшее на полу. С бранью оттолкнув слугу, Бофранк наклонился и увидел, что на куске пергамента лежит окровавленный ком, в котором он без труда признал вырванное человеческое сердце.
Конечно же, хозяйка никого не видела и дверей никому не отпирала. Ольц клялся, что также никого не видел, а кабы увидел, то не упустил бы его. Притом слуга трясся так, что у него постукивали зубы, словно четки в руках у припадочного.
– Велите выбросить? – спросил Аксель, кивая на сердце.
– Как можно? Заверни со всей аккуратностью, узнай, где похоронили фрате Калефа, да прикопай в могилу. Что вы думаете, хире Фолькон? Зачем этот знак? – обратился Бофранк теперь уже к юноше, когда Аксель ушел, унося жуткий груз. Юный Фолькон, бледный, но с виду спокойный, сидел в кресле, вертя в пальцах эфес шпаги.
– Что сие был знак, это несомненно. Я думаю, злоумышленник показывает, что всегда может быть рядом с вами, коли того пожелает.
– И еще одно – если он ходит по улицам днем с тем же спокойствием, что и ночью, стало быть, ему не нужно особой маскировки и с виду он совершенно как человек – хотя это лишь подтверждает и без того ведомое мне раньше.
– Я согласен с вами, хире субкомиссар. Не поставить ли охрану у вас на квартире?
– К чему? Если бы он хотел убить меня, давно бы это сделал… Мне кажется, что он ищет встречи. Вот что, хире Фолькон: этой ночью я поеду в Баранью Бочку. Если прошлая наша поездка была скорее комедией, достойной ярмарочных подмостков, то теперь я поеду один, и не прекословьте мне. Если я увижу вас крадущимся за мною в отдалении, я велю арестовать вас и доложу вашему досточтимому отцу о полной вашей негодности к сыскной службе!
Юноша обиженно сжал губы, но кивнул.
– Надеюсь, вы не сделаете ничего необдуманного. Достанет нам одного безумца – меня.
– Но если вас убьют, хире субкомиссар, я буду терзаться до конца своих дней!
– А если при этом убьют и вас? К тому же я все более склоняюсь к мысли, что если меня и ждет смерть, то не этой ночью. Сделайте лучше вот что: пойдите к Четырем Башням и отыщите там Альгиуса, которого уже видели у меня. Возможно, он будет пьян, тогда постарайтесь привести его в чувство и расспросите со всем тщанием, знает ли он что‑нибудь о трех розах, о нетопыре и долгоносике, о Третьей Книге Марцина Фруде и о словах: «А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя».
– Откуда это?
– О том вам лучше пока не знать… Езжайте сейчас же, ибо мнится мне, что сей Альгиус не так‑то прост. Скажите, что от его ответов зависит моя жизнь, равно как жизнь многих других, совсем безвинных.
…Вот уже второй час, как на предместье опустилась мгла, а Хаиме Бофранк все бродил по узким грязным улочкам с факелом в руке. Закрытые ставни окон, запоры и засовы на дверях казались жалкими, ничтожными в сравнении с ужасом, что поселился здесь. Субкомиссару вспомнился поселок – точно так же его жители прятались, лишь только солнце клонилось к закату… Люди не выходили из домов, никто не ходил в лес за грибами, за хворостом, за дровами… Во тьме метались туда‑сюда, словно тени грешников, только крысы, обитавшие здесь в великом множестве, да кошки, очевидно, питавшиеся этими крысами и пропитания для вышедшие на охоту.
Под ногами противно чавкнуло, сапоги на миг увязли в рыхлом и склизком, и Бофранк с отвращением подумал, что бы это могло быть.
Внезапно за его спиною раздался голос:
– Я отложил все дела, чтобы эта встреча состоялась. Я даже не стал никого убивать… пока.
Упырь – а это был, вне всякого сомнения, он – стоял в конце переулка, прислонясь к дощатому забору, от старости и небрежения совсем сгнившему и разъехавшемуся.
– Вот я и повидал вас, хире Бофранк, – сказал он. На упыре был плащ темной ткани, капюшон надвинут на самое лицо так, что его совсем не было видно, чему дополнительно способствовала тьма вокруг. Она рассеивалась лишь на малую толику пламенем факела, который субкомиссар сжимал в руке.
– Зачем я нужен тебе? – спросил Бофранк. Он старался говорить громко и уверенно, но сырой зловонный воздух словно бы душил голос, делал его тихим и сдавленным.
– И верно: зачем ты нужен мне? Ты, жалкий и слабый, ты, которым крутят как хотят все, кому это потребно!
Упырь засмеялся, и страшен был этот смех.
– По крайней мере, я остался человеком, чего не скажешь о тебе… Шарден Клааке!
– Вот как?! Ты узнал меня?! И ты думаешь, я поверю, будто ты сам постиг это? Нет, виновата дрянная девка, до которой я пока никак не могу добраться.
– Не будем говорить о ней сейчас, раз уж ты позвал сюда именно меня. Я ведь верно истолковал твои знаки, Шарден?
– Можешь звать меня и так, если тебе угодно, хотя имена для меня сейчас – ничто. Да, я звал тебя, Хаиме Бофранк, и вот зачем. Помнишь ли ты, как этот дряхлый мешок с кишками испытывал мои силы на острове?
– Насколько я помню, ему кое‑что удалось, – сказал Бофранк, опуская факел так, чтобы свободной рукою можно было достаточно незаметно нащупать пистолет. Чтобы правильно вложить его в специальные пазы на искусно сделанной перчатке, без которой увечная кисть не могла держать оружия, требовалась изрядная сноровка, но на то и употреблял субкомиссар частые тренировки.
– Не скрою, он был сильнее, нежели я ожидал, но мои раны принесли совсем не то, чего он желал! Я страдал, я скрывался в пещерах, я лечил эти раны и постиг слишком многое, чтобы сожалеть о них. Я беседовал с теми, чье существование для всех вас невозможно, я видел такое, от одного взгляда на что ты потерял бы остатки рассудка!
– Может быть, это пригодится для твоей книги? – спросил Бофранк насколько мог спокойно. Тьма вокруг, казалось, все более сгущалась, становясь почти осязаемой. Факел шипел и потрескивал; субкомиссар вдруг с ужасом подумал, что случится, если факел погаснет.
– Никакая книга не объемлет того, что мне ведомо. Но хватит болтать! Ты нужен мне, не скрою, и даже прошу простить мне несдержанность, что проявил я в самом начале нашей беседы. Я знаю, что тебя прислал Баффельт, который ищет схватить и уничтожить меня. Через твое посредство я хочу предложить Баффельту мир. Такой мир, который устроит меня и его – временно, конечно же, временно, но для каждого из нас отпущенный срок будет значить разное. Пусть он живет, пусть набивает свой жирный живот, пусть командует своими жалкими миссерихордами, которые служат невесть кому в своих деяниях… Я выжду.
– Почему же ты сам не скажешь Баффельту, что хочешь?
– Я не могу пробраться туда, – признался упырь. – Их много, они сильны, а я не хочу до поры рисковать. Как видишь, я откровенен с тобой; я могу даже пообещать тебе не трогать тебя и твоих друзей – всех, кого сочтешь нужным. Скажи ему, объясни ему, испугай его. И скажи своей девке, объясни ей, испугай ее. Пока я не обращаю на нее внимания, но…
– Но ты продолжишь убивать?
– А кого здесь жалеть? Ты, сын декана, субкомиссар Секуративной Палаты, дворянин, печешься о жалких отбросах, которые плодятся, как и живут, подобно свиньям?
– Я просмотрел отчеты – ты убил уже девятерых детей.
– Дети стали бы взрослыми, – пожал плечами упырь, – а для меня нет никакой разницы, на какой стадии они послужат мне.
– Третья Книга, так ведь? – спросил Бофранк. – «А дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет».
– Ты знаешь? Ах да, это тоже сказала тебе она. Тогда тебе легче будет осознать, что я могу сделать и что я сделаю – с тобой или без тебя, с Баффельтом или без оного. Дело лишь в сроках, мой друг. В сроках. И для тебя они означают жизнь, а для меня – лишь досадное промедление, которое я, однако ж, могу стерпеть.
– Могу ли я знать, лжешь ли ты, правдив ли?
– Ты не веришь мне? Что ж, и тут ты прав. Пойми же: мне нет нужды в твоей смерти, в смерти Баффельта и даже в смерти этой девки, что полагает себя сведущей во всем. Я подожду еще десять, двадцать, тридцать лет.
– Но если ты так всесилен, что тебе в моей помощи? Баффельту ты мог бы написать и письмо, в аудиенции нет нужды.
– Да, это так. Но я не могу сложить все части головоломки, которая передо мною. Мне нужно средоточие, мне нужен покой, а мне непрерывно мешают. Скажи Баффельту, скажи своей девке. Испугай их.
– Доказательства. Мне нужны доказательства, – молвил Бофранк, и как раз в этот момент факел зашипел особенно сильно, пламя покачнулось и почти угасло, но вдруг встрепенулось и заиграло с прежней силой.
– Какие?
– Сними хотя бы капюшон.
– Всего лишь?
Упырь небрежно сбросил капюшон за спину, и Бофранк увидел лицо прежнего Клааке – заострившееся, бледное, но почти ничуть не изменившееся. Действительно, несчастный Волтц Вейтль выглядел куда ужасней. Но когда субкомиссар присмотрелся, он увидел и странные, словно бы квадратные, зрачки бывшего секретаря Броньолуса, и остроконечные зубы, и кончик носа, плотоядно подергивавшийся, словно бы у животного.
– Где же пылающие очи? – насмешливо вопросил упырь. – Не знаю уж, откуда повелись эти россказни, ибо не в моих правилах оставлять живыми тех, кто мог увидеть и уж тем паче описать меня.
– Очам твоим, хире Клааке, и вправду не хватает немного огня, – сказал Бофранк и, со всей возможной быстротой вскинув руку с зажатым в ней пистолетом, выстрелил прямо в глаз упыря.
Со страшным воплем отшатнулось гадкое существо, обрушивая за собою забор, и это все, что успел увидеть субкомиссар Бофранк, ибо факел в сей момент зашипел особенно громко, после чего угас.

И верно говорят: своя своих не познаша. Ибо где еще есть столько секретов, кроме как рядом с нами, что рукою подать?
А не ведают, сирые, оттого ищут в маете и сомнениях…
Эдмон из Де Фона. Письмо о житнице

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,
в которой мы оставляем пока Хаиме Бофранка и многое узнаем о мытарствах юного харе Фолькона и об Альгиусе, прозываемом такоже Собачьим Мастером

Задание, каковое дал юному Мальтусу Фолькону субкомиссар Бофранк, оказалось не из простых. Уже добравшись до Четырех Башен и отпустив возницу, юноша понял, что Бофранк отнюдь не сказал ему, где искать обиталище Альгиуса. Ничего не оставалось, как справиться у прохожего доброго человека, однако таковых отчего‑то не попадалось. Несколько оборванцев, жующих табак, тут же принялись отпускать шуточки по поводу платья Фолькона, делая это, правда, в достаточном удалении, так как шпагу свою юноша держал на виду. Наконец доверие его вызвал некий приличного вида старичок, несущий корзину с овощами; к сожалению, на вопрос Фолькона он не только не ответил, но и излил на голову юноши грязнейшие проклятия и богохульства, из чего тот сделал вывод, что старец либо пьян, либо безумен, либо и то и другое вместе.
Ярко нарумяненные девицы с неприлично открытой грудью и в мятых платьях делали ему призывные жесты, какой‑то плешивый гугнивец увязался следом с явным желанием обрезать кошелек. Дабы как‑то укрыться от все множащихся неблагожелательных взоров, Фолькон юркнул в небольшую харчевню, не успевши даже прочесть ее вывеску, и только внутри понял, как жестоко ошибся.
– Не рано ли столь юному хире посещать непристойные заведения, где с ним может случиться – ах, даже подумать страшно, что может случиться с ним!
Это сказал исполинского телосложения мужчина, нацеживающий пиво из огромной бочки, – вероятно, хозяин харчевни. Еще с десяток не менее подозрительных лиц со смесью любопытства и неприязни взирали на юношу из темных углов, где они играли в карты, кости, камешки, а также пили вино вперемешку с пивом и дешевыми закусками.
– Прошу, не беспокойтесь обо мне, почтенный хире, – сказал Фолькон, осознавая, что самым неудачным образом запутался в плаще и вряд ли в случае нужды сможет быстро вынуть шпагу. Пистолет, что прицеплен к поясу, был также вне пределов досягаемости. Оставалось уповать на бойкий язык и скорое отступление. – Я всего лишь хотел спросить, не знает ли кто‑либо из присутствующих хире Альгиуса, прозываемого также Собачьим Мастером и известного толкованием сновидений и иными мудрыми познаниями.
– Уж не должны ли вы ему денег? – спросил бродяга, кромсавший коротким кинжалом полусырой кусок мяса. – Ежели так, я, пожалуй, передам ему их вместе с вашим кошельком!
Остальные захохотали, а юноша пробормотал:
– Увольте, я не хотел бы вас утруждать, тем более хире Альгиус надобен мне совершенно по иному делу – делу чрезвычайной важности.
– Стало быть, хире из Секуративной Палаты? Иначе зачем бы ему добрый Альгиус?
– Верно! Верно! – закричали другие. – Он похож на соглядатая! Давайте посмотрим, чего он стоит, да и утопим его в отхожем месте!
Спиною юноша прижался к двери так, что полосы железа, коим она была окована, впились ему в кожу через платье. Неверною рукою он нашарил‑таки пистолет и, уставив его перед собою, воскликнул:
– В того, кто сделает хоть один шаг, я буду стрелять!
– Коли мы бросимся все вместе, ему придется худо, – рассудил давешний бродяга, оставляя свое мясо. Его собутыльник с покрытым страшными язвами лицом возразил:
– Хорошо говорить, кабы знать, что попадет он не в меня.
В пяди от левого уха юноши в дверные доски вонзился нож. Фолькон едва удержался, чтобы не спустить курок.
– Постойте, – сказал, появляясь из‑за пивной бочки, еще один пьяница. Длинные волосы не позволяли разглядеть его лица; в руке он имел глиняную кружку, из которой прихлебывал. – Негоже волочь гостя в отхожее место, коли у него, конечно же, нету соответственной нужды. Я – Альгиус, а вот вас, хире, я не имею чести знать и отродясь не видел.
– Но как же? Вы не могли меня не видеть, ибо встречал я вас у хире Бофранка! – смутился юноша, все так же сжимая выставленный перед собою пистолет. – И наш общий знакомый хире Бофранк велел мне отыскать вас, что я, как мне кажется, и сделал…
– Вы отрываете меня от веселой компании, и горе вам, если ваше дело покажется мне неинтересным, – сказал Альгиус и поставил кружку на стол, где ее тотчас подхватила чья‑то грязная волосатая рука.
– Если возможно, поговорим снаружи.
Покинув харчевню, которая, к слову, называлась «Пропитый меч», они остановились подле разваленной коновязи, и Фолькон сказал:
– Хире Бофранк велел спросить, знаете ли вы что‑нибудь о трех розах, о нетопыре и долгоносике, о Третьей Книге Марцина Фруде и о словах: «А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя».
– Вот так вопрос! – воскликнул Альгиус. – О нетопыре я знаю, к примеру, что добрая дюжина их живет на чердаке моего дома и ночами вылетает оттуда, дабы поохотиться и постращать честной народ…
– Почему‑то мне кажется, что хире Бофранк имел в виду не это знание.
– А где он сейчас? Что с ним?
– Отправился в Баранью Бочку. Он стал просто одержим поисками злокозненного упыря, и я ничего не мог поделать, чтобы не допустить его туда, – сознался юноша.
– Хире Бофранк знает, что делает. Я же сказал ему давеча: пусть сам рассудит, что ему несет истолкованный мною сон и как с ним поступать. Отчего‑то я не сомневаюсь, что мы еще увидим хире Бофранка, так что не печальтесь, о юноша, имени которого я доселе не ведаю.
– Меня зовут Мальтус Фолькон, и, предвидя обычные дальнейшие вопросы, добавлю, что я и в самом деле сын грейскомиссара Фолькона.
– А кто есть сей? – с удивлением спросил Альгиус. – Господин этот мне незнаком… Ну да господь его хранит, коли он имеет счастье быть вашим отцом. Меня же, как вам известно, звать Альгиус, Альгиус Дивор, а прозвание Собачий Мастер я недолюбливаю по причинам, каковые вам знать не столь уж обязательно.
– Я учту это, – пообещал юноша. – Но что доложить мне хире субкомиссару по возвращении?
– Да ничего не докладывайте, потому как возвращаться вам еще не скоро. Идемте ко мне; там, за вином и мудрыми книгами, мы поищем ответы на принесенные вами вопросы.
Скромное жилище Альгиуса поразило юношу, пестовавшего в себе аскетизм, но проживавшего тем не менее в невольной роскоши. Если комната Бофранка была небогатой в убранстве, но все же обставлена с известным вкусом и аккуратностью, то здесь царили бедность и неряшество: повсюду валялись раскрытые книги, какие‑то рукописные свитки весьма древнего вида, детали платья, порой довольно интимные, как то: грязные подвязки и панталоны. Зловоние же крепкого табаку и вовсе заставило юношу закашляться, так что Альгиус поторопился распахнуть окно.
– Садитесь вот сюда, – пригласил он, сбрасывая с табурета кучу рухляди и подвигая его к Фолькону; сам же принялся рыться в стопках книг, довольно небрежно отбрасывая в сторону ненужные и ворча себе под нос:
– Ох уж этот хире Бофранк… Имел спокойное занятие, доход – пусть невеликий, но постоянный, мало ему того, что двух перстов как не бывало…
Наконец он нашел искомое и водрузил на стол несколько томов, пахнувших тленом.
– Не удивлюсь, если таковых книг нету во всей столице, а то и в окрестностях ее, – с гордостью сказал Альгиус. – Вот, кстати: если вам есть нужда возвыситься, можете после меня идти в миссерихордию и назвать им хотя бы один этот трактат – «Листвие». Меня тут же обдерут либо изжарят, вам же будет почет и слава.
– Я не имею подобных намерений! – возмутился юноша.
– То‑то и хорошо, что не имеете… – пробормотал Альгиус, листая книгу. – Пустил бы я вас в противном случае?.. Нет, коли меня до сей поры не утащили демоны, что вертятся вокруг в избыточном множестве, то и грейсфрате с его клевретами это не удастся.
– Неужто вы видели демона?! – спросил пораженный Фолькон, забыв о только что нанесенном оскорблении.
– Да и вы их видите; как же не видеть, если они кругом? Помню, знакомый мой, аббат Майентальской обители в Виртембоо, поведал как‑то о досаждениях, сделанных как ему самому, так и другим. Демоны, без малейшего уважения к его сану и возрасту, ругали его поганою волосатою мышью; пучили ему живот и бурлили в брюхе; причиняли ему тошноту и головокружение; устраивали, чтобы руки у него затекали так, что он не мог перекреститься; усыпляли его на клиросе и потом храпели, чтобы другие монахи соблазнялись, думая, будто это он храпит.
– Говорили они его голосом, – продолжал Альгиус, листая книгу, – вызывали в горле перхоту и кашель, во рту – слюну и потребность плевать, залезали к нему в постель, закладывали ему рот и нос так, что не вздохнуть, ни выдохнуть, заставляли его мочиться, кусали его в образе блох. Если он, чтобы преодолеть плотское искушение сна, оставлял руки поверх одеяла, демоны сталкивали их под одеяло. Иногда за столом они отнимали у него аппетит, и тогда помогало одно средство – проглотить немного соли, которой демоны, как известно, боятся. Сипота, зубная боль, мокрота в горле, обмолвки в церковном чтении, бред и метания больных, тоскливые мысли и тысячи мелких движений души и тела – все это проявление дьявольского могущества. Вот монах: слушает чтение, а сам треплет в пальцах соломинку, – это дьявольские сети. Все, что мы говорим дурного, – от демонов. Так что бедный аббат признался, что он уже не знает, когда же и что он говорит сам. Ибо демонов в воздухе – что пылинок в солнечном луче; более того, самый воздух есть род дьявольского раствора, в котором утоплен человек. Злые демоны окружают нас со всех сторон, как будто кто в море нырнул и окружен повсюду водой. Ни в какое время и ни в каком месте человек не свободен от них.
Юноша огляделся, однако ни единого демона не узрел, хотя комната и была утоплена в табачном духе и пыли.
– Где же сейчас сей аббат?
– Небось подумали, что его таки умыкнули демоны? Нет‑нет, он пребывает в Одервальде и, говорят, весьма далек от излечения. Тем не менее, исходя из познаний и опыта своего, успел он написать книгу под названием «Удивительные способности демонов», выдержавшую уже не одно издание и благословленную епископом. Ах, вот и нашел я, что искал. Как там сказано было? Третья Книга Марцина Фруде? Давно, давно ознакомился я с нею, да и позабыл за ненадобностью… Однако не хотите ли вы вина?
– Нет, благодарю вас, – отвечал юноша на неожиданный всплеск гостеприимства.
– А я так немного промочу глотку, – сказал Альгиус, оставил книгу и добыл где‑то среди утвари узкогорлый кувшин. Напившись прямо из рыльца, он примостил его поодаль и продолжил:
– Познания мои, как вы уже могли судить, разрозненны. В голове моей словно бы университетская библиотека, которую налетевший вихрь смешал с библиотекою монастырскою, окропив все сверху вином. Некие страницы напрочь изорваны, иные запятнаны так, что и прочесть нельзя, какие‑то совсем затерялись, но если есть великая нужда, можно и порыться – вдруг что‑то полезное отыщется… Вот уже сколько узнали вы обо мне, любезный мой Фолькон!

Прибавлю, что мне также тяжки
Девицы уличной замашки,
Курв старых крашеные ряшки
И фат, в свои влюбленный ляжки;
Претит мне – о святой Авон! –
У тучных женщин узость лон,
Под ноль стригущий слуг барон;
И бденье, если клонит в сон, –
Вот худший для меня урон.

Молодой человек улыбнулся и сказал:
– Некоей фривольностью преисполнены прочитанные вами стихи, и вы ошибочно полагаете, что я не знаю таковых. Ан нет! Чем же я хуже вас? Мне тоже многое не по нраву!
И Фолькон изрек в ответ:

– Претит мне средь зимы деревней
Плестись, коль нет приюта мне в ней
И лечь в постель с вонючкой древней,
Чтоб в нос всю ночь несло харчевней;
Претит – и даже мысль мерзка! –
Ждать ночью мойщицу горшка;
И, видя в лапах мужика
Красотку, к ней исподтишка
Взывать и тщетно ждать кивка.

К собственному недовольству, при последних строках юноша покраснел, как с ним частенько водилось, но Альгиус не обратил на то внимания, захохотал и сказал:
– Да вы парень не промах, если только позволите говорить о вас подобным образом, хире Фолькон! Но что же, эта странная секта, каковую основал Марцин Фруде, до сей поры существует?
– Я понимаю, что так, – кивнул Фолькон, несколько сбитый с толку обыкновением Альгиуса то и дело переводить разговор с одного предмета на совершенно иной, порою весьма далекий от первого.
– Как это грейсфрате не добрался до нее… хотя нагородил этот Фруде столько, что и сам дьявол не разберет, пускай он и мудрец первостатейный, равно как и его присные, обладающие глубочайшими знаниями обо всем. Ни один богослов не может истолковать писание лучше них, ни один адвокат лучше них не знает законов и установлений, ни один лекарь или философ лучше них не разбирается в строении человеческого тела или в силе камней и металлов, птиц и рыб, деревьев и трав, земли и небес. Вот тем временем и толкование. «А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя». Что ж, так и есть. Почтенный Гофрид, коего, кстати сказать, подвесили за детородный орган, а после того вливали ему в задний проход кипящее олово, покамест он не помер, писал вот как: «Сие пророчество ведомо немногим, но суть его как бы на поверхности и ничего благого не предвещает. Правда, нет оснований утверждать, что Марцин Фруде, прозванный такоже Люциусом, на самом деле создал некое учение, внимания достойное, а не просто очередную усладу для сонмища еретиков, как уже делали до него и Стапириус, и Шепп, именуемый еще Оборванцем…» Пусть у меня отвалится нос, ежели я знаю, кто они такие, эти двое, – поразился Альгиус. – «Я уделяю этому пророчеству столь много внимания лишь потому, – пишет далее Гофрид, – что некоторые иные тексты, что принадлежат перу Марцина Фруде, не лишены разумения и достоверности и демонстрируют недюжинные знания, их автором полученные и сохраненные».
– И это все?!
– А разве я не нашел ответа на ваш вопрос? Тут нет ничего про нетопыря и долгоносика, ну так и видеть их не хочу. Чтобы далее искать, надобно желание, а у меня оно отсутствует, хире Фолькон. Поступим вот как: благо дел у меня особенных не намечено, посижу я сегодня ночью над книгами и ежели отыщу что потребное к случаю, то и хорошо. Недурно бы, конечно, вознаградить меня за усердие – так и передайте хире Бофранку, тем паче за ним числится долг за толкование. Мне как раз приспела пора платить за жилье.
Юноша принялся искать свой кошелек в желании уплатить Альгиусу, не перелагая это бремя на плечи Бофранка, но обнаружил – к унынию – лишь кожаные завязочки, которыми тот крепился к поясу. Кто и когда успел украсть кошелек, Фолькон только диву давался.
– Что, нету? – спросил Альгиус. – Нет причин тому удивляться, хире. Земли наши таковы, что человеку простому тут и шагу не сделать. Не горюйте: в утешение могу сказать вам, что укравший ваши деньги уж точно не снесет их в церковь на потребу толстым фрате, а истратит как положено – на выпивку и еду, а то и платье прикупит, дабы сокрыть наготу свою… Чем не благой поступок?
Альгиус отпил еще немного вина и задумался. Помолчав, он сказал доброжелательно:
– Не вышло бы беды, ибо смеркается… Вам нужен провожатый, а мне недосуг.
Выглянув в окно, Альгиус громко свистнул. Видимо, внизу кто‑то появился, ибо Альгиус велел ему подняться. Это оказался не кто иной, как давешний бродяга, что пожирал мясо в «Пропитом мече». Никакой злобы он не выказывал и на просьбу Альгиуса сопроводить почтенного хире до мест приличных и безопасных тут же согласился.
– Не беспокойтесь, хире Фолькон, поскольку вы мой гость и добрый приятель, никто вас не обидит, – сказал Альгиус юноше. – Сей чудный муж, чьего имени знать вам не стоит, оградит вас от любой напасти, да и кошелька у вас все равно уже нету.
Так и случилось: бродяга следовал рядом, бормоча что‑то себе под нос и зорко осматриваясь по сторонам, и спустя совсем немного времени юноша уже вышел к длинной стене арсенала, у которой горел первый фонарь. Что‑то буркнув на прощанье, бродяга скрылся в наступившей темноте, а Фолькон поспешил вперед, к свету и покою, обнаружив в довершение всего, что чудным образом лишился еще и пистолета.

Они нахально заявляли везде, что одержали верх, и в этом смысле писали в разные места письма.
фра Бенедетто. Vulnera Diligentis

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,
в которой мы узнаем о дальнейшей судьбе Хаиме Бофранка и о том, что произошло спустя некоторое время после его встречи с упырем

Ранним утром тело Хаиме Бофранка обнаружила старая стряпуха, собравшаяся на рынок. Субкомиссар лежал, опрокинувшись навзничь и разбросав руки; пистолет откатился в сторону, тут же чернел и погасший факел. Платье Бофранка было сплошь перепачкано грязью, а сам он был без малейших признаков сознания, разве что слабо, почти совсем незаметно дышал.
Счастье Бофранка, что он был обнаружен старухою. Найди его кто иной из местных жителей, не сыскали бы потом ни богатого оружия, ни платья, ни самого Бофранка. Однако ж старуха токмо порылась в кошельке, взявши несколько не самых крупных монет в надежде, что хире не обнаружит утраты, а пистолет умыкнуть устрашилась. Зато она поплескала в лицо Бофранка водою из ближней лужи, о содержимом которой здесь с трепетом умолчим, отчего субкомиссар открыл глаза и спросил:
– Кто ты, женщина?
– Меня звать Евдоксия, достославный хире герцог, – подобострастно прошамкала старуха, тряся омерзительной седою главою.
– Помоги мне сесть, – велел Бофранк. Приподнявшись при посредстве довольно слабых старухиных сил, он первым делом подобрал пистолет и огляделся. О ночном происшествии напоминал разве что забор, весь перекошенный и частью разрушенный. За ним открывался неглубокий овраг, куда, судя по запаху, сбрасывали разную дохлятину, применения которой в виде еды уже не ожидалось. Оперевшись на старуху сызнова, Бофранк встал на ноги и подошел к пролому.
Ожидания его не были обмануты – тела Шардена Клааке там не было, хотя в большом количестве имелись трупы собак и кошек в разной стадии тления. Прикрыв лицо рукой от смрада, субкомиссар отшатнулся и обнаружил, что к нему приближается патруль гардов.
– Пошла прочь, дрянная ведьма! – тут же погнал один старуху, но Бофранк велел ей задержаться и дал золотой. Она споро заковыляла вон, радуясь неожиданному прибытку.
– Что случилось, хире субкомиссар? – спросил второй гард, когда Бофранк показал свой значок. – Вас, не ровен час, ограбили?!
– Иное… – сказал Бофранк. – Кажется, я ранил злополучного упыря – ранил, если не убил, хоть я и не вижу тела…
Неведомыми путями весть об умерщвлении упыря докатилась до Фиолетового Дома раньше, нежели туда явился сам Бофранк. Несмотря на ранний утренний час, на крыльце и лестницах встречалось необычайно много чиновников, взиравших на субкомиссара кто с завистью, кто с уважением, а кто и с усмешкою. Грейскомиссар Фолькон ожидал его возле своей приемной, выказывая тем самым особенное почтение и явное расположение. Тут же обретался его секретарь Фриск, кинувшийся поздравлять субкомиссара едва ли не раньше самого Фолькона.
– Полноте, полноте, – сказал Бофранк, когда они остались одни в кабинете хозяина Фиолетового Дома. – Может статься, я не убил его.
– Что же произошло? Расскажите скорее! – потребовал грейскомиссар, наливая из графина цветного стекла ароматное вино. Бофранк, однако, не смог сделать и глотка, ибо чувствовал себя прескверно. Все члены его болели, как если бы он упал с горы, точно так же болели внутренности, горло сводило спазмами. Собравшись с силами, субкомиссар довольно поверхностно описал ночные события, изменив некоторые важные детали. Так, он не стал скрывать, что пресловутый упырь на самом деле – бывший секретарь грейсфрате Броньолуса Шарден Клааке, но добавил, что сей достойный, в общем‑то, человек пропал во время поездки на Ледяной Палец, о чем имеется его, Бофранка, отчет, да видно не погиб, а повредился рассудком, отчего превратился в кровожадного выродка. Конечно же, умолчал субкомиссар и о просьбе Клааке передать его слова Баффельту, равно как и о самих словах. Дело представало так, словно Бофранк сам нашел упыря и, заговорив его пустыми словами, поразил пулей.
– Когда он откинул капюшон, – сказал Бофранк напоследок, – я понял, что вот‑вот погаснет факел и только один господь знает, что случится тогда со мною в кромешной тьме. Я к тому времени уже извлек пистолет и был готов стрелять; это я и сделал и совершенно уверен, что поразил Клааке прямо в левый глаз. Я отчетливо видел, как пулею разворотило добрую половину лица, как хлынула кровь, но тут я и сам поскользнулся, неловко упал и, видно, ударился головою, отчего и утратил сознание.
Сказать по правде, Бофранк вовсе не поскальзывался. Вместе с кровью и тканями из образовавшейся на лице упыря раны исторглось странное ярко‑зеленое свечение, которое сплошным потоком выплеснулось на субкомиссара, обволокло и поглотило его в себя. То были одни из самых страшных минут в жизни Бофранка – он чувствовал, что задыхается, что со всех сторон сжигает его сухой омерзительный жар, словно исходящий от сгоревшего на угольях тухлого мяса. Вот тогда‑то он и потерял сознание, уверовав, что настал его последний миг.
– Тело не было найдено? – спросил Фолькон, отвлекая субкомиссара от мрачных воспоминаний.
– Оттого и не убежден я окончательно, что упырь мертв… С другой стороны, в тех местах обитают несметные стаи диких собак, которые, как говорят, и живого путника могут растерзать за несколько мгновений, что уж думать о мертвом теле. Одно явится доказательством: ежели за несколько ближайших дней не будет найдено ни одной новой жертвы.
– И все же я склонен верить вам. Разве может жить человек, коему попали в глаз из пистолета с расстояния всего в несколько шагов?
Бофранк, в отличие от грейскомиссара, знал, что Шарден Клааке уже не был человеком, и оттого сомневался, что рана могла оказаться для него смертельной. Но он не стал говорить этого вслух и для вида согласился с Фольконом.
– Что вы станете делать теперь? Вам нужен отдых, посему направляйтесь тотчас к себе, а я распоряжусь тем временем, чтобы вам доставили премию.
– Которую? – удивился Бофранк.
– Разве я не сказал вам? Герцогом назначена была премия тому, кто умертвит упыря, и я не вижу, отчего не вручить ее вам. Это вполне приличная сумма в золоте.
– Давайте подождем прежде, чтобы убедиться, что упырь и в самом деле мертв, – сказал Бофранк. Грейскомиссар по некотором раздумьи согласился с ним, взявши на себя также обязанность написать несколько строк о происшествии для «Хроник».
Будучи доставлен домой, Бофранк велел Ольцу нести горячую воду и лохань, вымылся с помощью одноглазого слуги, после чего велел не пускать к нему никого, хоть бы даже приехал сам король, и, не найдя сил для еды, уснул.
Лекарь, которого привел юный Фолькон, осмотрел Бофранка и сказал, что тот находится в крайней степени изнеможения, словно бы после чудесного выздоровления от тяжелейшей болезни.
– Это самый опасный период, – сказал также лекарь, – ибо человек вроде бы уже отринул хворь, но настолько слаб телом и духом, что любая иная, равно как и вернувшаяся прежняя, болезнь может поразить его с новой силою, и тогда спасения уже нет. Странно, что таковое случилось из‑за того, что хире всего лишь неудачно стукнулся головою.
Собрав свои инструменты, лекарь удалился в недоумении, а Бофранк, к несказанному своему удивлению, узнал, что проспал более четырех дней. Послушный Ольц неуклонно соблюдал указание хозяина, чем проявил как преданность, так и глупость, покамест Проктор Жеаль не дал ему тумака и не вошел в комнату, где и обнаружил разметавшегося на постели Бофранка. По словам Жеаля, Бофранк был так плох, что напоминал скорее мертвеца, бормотал непонятное и хватал воздух руками, словно видел что‑то в нем, хотя глаза его при том были закрыты. Фолькону, слушавшему рассказ Жеаля, тут же припомнились демоны, которые якобы «окружают нас со всех сторон, как будто кто в море нырнул и окружен повсюду водой».
Теперь Бофранк выглядел несколько лучше, но сидеть мог, лишь подпертый подушками, а из еды смог проглотить лишь чашку бульона. Ольц примостился в уголку на полу, охватив руками колени и слушая, как Жеаль рассказывает субкомиссару, что происходило в те четыре дня, что выпали из жизни Бофранка.
– С тех пор как слухи о гибели упыря разошлись по всей Бараньей Бочке и далее по городу, ни один человек не был убит – по крайней мере, ни одного тела, изуродованного обыкновенным для упыря образом, не было найдено; обычные же жертвы поножовщины или ограблений не в счет.
Далее Жеаль поведал, что в церквах прошли молебны во славу уничтожения зла. Главный из них, в храме Святого Камбра, был прерван самым необычайным способом, и Жеаль, которому обычно не свойственно посещать молебны и проповеди, был тому неожиданным свидетелем.
В храм явился епископ Фалькус, который в свое время посмел утверждать – и этим весьма возмутил многих коллег, в числе коих был и покойный ныне Тимманс, тщившийся убить Бофранка и лишивший его пальцев, – что ведьмы, особенно когда подвергаются чрезмерно суровым пыткам, оговаривают себя, не в силах терпеть боль; что многие обвинения в чародействе и сношениях с дьяволом – лишь соседская месть или желание прибрать к рукам имущество осужденных и казненных. Оный Фалькус был смещен с поста после известных событий, ибо его утверждения шли вразрез с деяниями и устремлениями миссерихордии; говорили, что он удалился в монастырь, утверждали даже, что бывший епископ бежал за море и там впал в ересь окончательно. Тем более велико было всеобщее удивление, когда он, сжимая худыми руками старца простой ореховый посох, явился перед паствою.
Отстранив священника, каковой от изумления и неожиданности весь как будто окаменел, епископ вскричал:
– С печалью вижу вас здесь! Но для веры все возможно, она все побеждает. Она презирает жизнь земную, ибо надеется на небесную. Ныне приближаются времена, о которых было предсказано; настал час опасностей, и мы скоро увидим, кто воистину с господом. Нечестивые думали, что они могут воспрепятствовать моей сегодняшней проповеди, но пусть знают они, что нет во мне страха и от долга пастыря я не отступлю. Я готов жизнью пожертвовать ради нее. О, господи, избавь меня от этих противников моих, называющих меня соблазнителем, освободи душу мою, ибо за тело свое я не боюсь. Бога призываю в свидетели, ангелов и святых, что все, мною предсказанное, исходит от господа и что имел я эти откровения через божественное внушение, во время бдений, когда я молился за народ, теперь восставший на меня.
Ныне наступают дни смут, грядет великая битва, последуют отлучения, убийства и мучения. Настали времена испытаний. О, если бы господь устроил так, чтобы я первым подвергся им!
Опомнившиеся священнослужители без особенных церемоний стащили Фалькуса с кафедры, но в толпе уже обсуждали шепотом пророчество старика о «смутных днях». Что сталось с низложенным епископом после, никто не ведал.
– А что Альгиус?! – вспомнил вдруг Бофранк. – Хире Фолькон, нашли ли вы его?
– Нашел, нашел, хире Бофранк. Правда, он запросил за свою работу деньги, но уже при мне сноровисто обнаружил в старинных трудах упоминание о Третьей Книге.
– Что есть Третья Книга? – поинтересовался Жеаль.
– Об этом как‑нибудь после, – довольно неучтиво отмахнулся от друга Бофранк. – Так где же он?
– Третьего дня я отвез ему деньги, и Альгиус обещал быть в ближайшие дни. Он сказал, что чрезвычайно заинтересовался, ибо открыл для себя много такого, о чем и не ведал ранее. Что меня особенно поразило – против обыкновения, он был абсолютно трезв.
– Решительно не понимаю, о чем вы говорите, – сказал Жеаль в возмущении. – Ладно бы я при сем отсутствовал; но гоже ли двум образованным людям обсуждать в присутствии третьего вещи, о которых не имеет он ни малейшего разумения?!
– Я чересчур утомлен, друг мой, чтобы рассказать тебе всю предысторию, а Мальтус знает немногим более твоего, стало быть, и он не рассказчик, – удрученно сказал Бофранк. – Не прими это за обиду. Как только я почувствую себя лучше, я расскажу тебе обо всем, хотя знание это отнюдь не радует. Помнишь, ты отозвался на рассказ о путешествии к Ледяному Пальцу такими словами: «История твоя темная, и многое в ней напоминает дурманный бред – вот что я сказал бы, не знай я тебя, друг мой Хаиме»? Все вернулось, Жеаль. Как знать, не коснется ли произошедшее ранее всех нас в самом скором будущем…
– Оставим это, – сказал, смягчившись, Жеаль. – Скажи лучше, убил ли ты упыря?
– Хочется верить, что убил, но вера моя некрепка… Он успел ответить мне – и немочь моя тому следствие. Чувства свои в сей страшный момент не желал бы я испытать никому.
Бофранк содрогнулся, словно зеленое пламя вновь охватило его. Юный Фолькон посмотрел на него с жалостью и сочувствием, а Жеаль промолвил:
– Так и не вспоминай о том, бога ради. Смотри, сегодня светит солнце, небо совсем чистое, и, говорят, по всем приметам так будет дней с десять. Лучшую весть приготовил я быть последней – твой отец справлялся о твоем здоровье и просил для поправления оного прибыть в поместье. Я пообещал сделать сие, как только лекарь даст соизволение.
– И он не сердит на меня?!
– Внешне этого не выказывал… но если вспомнить ваши ссоры и разногласия, а также размолвку последних лет?.. Вы, поди, несколько лет уже не разговаривали друг с другом, не поклонились бы, случись вам встретиться на улице, а тут он сам зовет тебя.
– Что ж, поедем, – сказал Бофранк. – Мне в самом деле нужен отдых, и отчего не насладиться им в местах, любимых и знакомых с самого детства.
Мальтус Фолькон готов был поклясться, что в этот миг он увидел блеснувшие на ресницах Бофранка слезы.

«Когда я выхожу в сад, я пугаюсь, поскольку все время вижу зайца, который, как подсказывает мне мое сознание, является ведьмой или каким‑то ведьминским духом – так пристально он смотрит на меня. Иногда я вижу мерзкую ласку, перебегающую через мой двор, а иногда в амбаре мне попадается большой облезлый кот, который мне также подозрителен».
Джордж Гиффорд. Dialogue

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,
в которой Хаиме Бофранк приезжает в поместье отца, но вместо отдыха его ожидают там неприятные неожиданности

Для доставки Бофранка, непрестанно ощущавшего во всех членах небывалую слабость и подверженного частым головокружениям, в поместье отца Проктор Жеаль испросил у грейскомиссара его личную карету – в салоне ее укреплены были мягчайшие кресла, подвешенные на ремнях, а рессоры были столь хорошо отрегулированы, что все неровности дороги скрадывались, словно бы их и не было.
Ольц был оставлен следить за квартирою; с Бофранком выехал сам Жеаль, который пообещал погостить день‑другой, после чего отправиться и заняться подготовкой к свадьбе. Он полагал, что выздоровление Бофранка придется как раз на этот значительный день.
– Что же избранница твоя? – спросил субкомиссар, когда карета двинулась по набережной к Западным воротам. – Все та же или, может быть, ты что‑то сокрыл от меня, как свойственно всем ветреным натурам?
– Грешно говорить так, – заметил с легкой укоризною Жеаль. – Ибо я:

Не знаю краше той поры,
Не знаю месяца и дня,
Что так бы радовал меня,
Как суток нынешних дары.
Порок успел мне надоесть
И бессердечием обидеть,
Но я предвижу ту обитель,
Где радость я найду и честь,
Где сердце преданное есть.

– Уволь от излияний своих чувств, – смеясь, сказал Бофранк. – Припаси их для красавицы Эвфемии!
Жеаль улыбнулся в ответ, но в душе его таилась тревога. Хаиме Бофранк был смертельно бледен; кожа его и без того никогда не отличалась румянцем, но сия бледность была сродни таковой у покойника. И хотя лекарь сказал, что состояние страдальца чрезвычайно улучшилось противу прежнего, Бофранк все равно не мог обходиться без сторонней помощи. Порою он терял сознание, а по ночам видел не обычный свой сон – нет, тот испарился без остатка! – а нечто непостижимое и жуткое, отчего мог спать лишь при зажженных светильниках и когда в комнате находился еще кто‑то (обыкновенно это был Ольц, спавший на тюфяке, брошенном на пол подле кровати больного).
Со времени достопамятной встречи субкомиссара с упырем прошла не одна дюжина дней, однако новых жертв не последовало. Бофранк успокоился, уверовав, что Клааке либо повержен, либо бежал прочь и затаился так далеко, что можно не тревожиться о том. Но страхи множились против воли, особенно обеспокоен он был новыми процессами над еретиками, которые вспыхнули с необычной силой. Какая в том нужда Баффельту? Разве не крепко стоит на фундаменте здание церкви его?
– Ах, смотри! – воскликнул Жеаль и указал в окно кареты. На зеленой лужайке, словно сошедшей с летнего пейзажа кисти Йоса Девентера, паслись белоснежные овцы, которых стерегла лохматая собака; тут же мальчик‑пастушок искусно играл на дудочке, и звуки эти радовали сердце.
– Сия идиллическая картина может порождать исключительно благостные мысли, – согласился Бофранк.
– Надобно мне чаще бывать за городом, – сокрушался тем временем Жеаль. – Жаль, что у моего отца нет поместья.
– Зато у него есть ювелирный цех.
– Что проку? Он мог бы купить и два, и три поместья, да не желает, а мне взваливать на себя эдакую обузу не с руки.
– Погоди, хиреан Эвфемия уж обязательно стребует с тебя таковое!
Так, обсуждая дела и наблюдая за природою, друзья прибыли в поместье отца Бофранка, именуемое Каллбранд. Представляло оно собой дом о четырех этажах, обнесенный высокой стеной наподобие крепостной; когда‑то здесь стояли и сторожевые башни, но еще дед Бофранка велел их разрушить вследствие уродства, оставив лишь одну, за домом и деревьями не видную. Когда‑то стена и башни и на самом деле требовались для обороны, но в последний раз использовались по этому назначению лет пятьдесят назад, во время крестьянского бунта, когда толпа – без малейшего, впрочем, успеха – осадила Каллбранд.
Ворота оказались гостеприимно открыты, и карету встретил старый слуга Освальд. То был вечный товарищ по детским играм Бофранка; конечно же, с той поры он одряхлел и передвигался с клюкою, однако ж оставался одним из наиболее доверенных людей отца среди челяди.
Когда друзья покинули карету, на лестнице их встретил привратник и сказал, что хире Бофранк ждет их в гостиной, ибо по старости лет занемог.
Отец сильно переменился с тех пор, как Бофранк видел его в последний раз. Он сидел в кресле на большом балконе, укрытый пледом, в теплой шапочке и халате. Волосы его стали совсем седыми и даже слегка желтоватыми, словно куриное перо, в уголках полузакрытых глаз скопился гной, изо рта вырывалось тяжелое хриплое дыхание.
Жеаль остался в гостиной, а Бофранк вышел к отцу.
– Здравствуй, Хаиме, – еле слышно произнес отец.
– Здравствуйте, отец.
– Слыхал, слыхал я о преславных деяниях твоих. Садись, вот кресло.
Бофранк послушно сел. С балкона открывался чудесный вид на распластавшийся по окрестным холмам лес, чья пастельная зелень освещена была ярким солнцем. Запах трав и цветов наполнял воздух, но отцу окрестная благодать не доставляла никакой радости.
– Не чаял я, что будет у меня повод гордиться тобою, – продолжил отец тем временем. – Много глупостей ты наделал, и я уж не надеялся на исправление твое, ан ошибся. И к лучшему! Прилежный и богобоязненный брат твой Тристан разделил со мною радость.
– Он здесь, отец?
– Да, он здесь, приехал два дня тому. Ты еще встретишься с ним, он гуляет где‑то по лесным тропинкам, как в детстве… Слыхал я, что тебя возвысили в чине?
– Да, отец, теперь я субкомиссар.
– Жаль, не доживу я до дня, когда возглавишь ты Секуративную Палату… А ведь когда ты только лишь вступал на стезю сию, сомневался я, что карьеру ты выбрал верную.
– Пока подобных планов я не лелею, – отвечал Бофранк. – Не исключено, что я вернусь к преподаванию; это занятие с некоторых пор мне ближе и приятнее.
– Теперь я уже не смею давать тебе советы, ибо вижу, что ты достаточно зрел, дабы самому избирать жизненный путь. Кто приехал с тобою?
– Проктор Жеаль, отец, ты знаешь его.
– В таком случае отобедайте с дороги. К печали моей, я не могу присоединиться, ибо немощен… Стол вот‑вот накроют в комнате с гобеленами, и скажи слугам, чтобы подали лучшее вино. Я же останусь здесь в надежде, что ты не забудешь меня навестить после трапезы.
Однако после обеда, оказавшегося сытным и разнообразным, Бофранк обнаружил отца крепко спящим. Он лишь поправил сползший плед и тихо удалился.
Тристан к обеду не явился, но Бофранк знал, где сыскать его. Жеаль вызвался быть провожатым, но субкомиссар отказал ему, ибо самочувствие его и в самом деле улучшилось – не лесной ли воздух был тому причиной?
Шагах в ста от дома, в лесу, на краю оврага, лежал камень – место их детских игр. Говорили, что камень этот – не просто камень, а часть древнего строения, стоявшего тут в незапамятные времена. И в самом деле, на нем имелись полустершиеся резные знаки, которые могли быть, однако, игрою сил природы.
Тристан и в самом деле сидел там. Завидев брата, он весьма обрадовался и воскликнул:
– Иди же скорее сюда, дай мне обнять тебя!
Братья обнялись. Субкомиссар оглядел Тристана с улыбкою – в простом одеянии аббата, изрядно растолстевший, тот показался Бофранку презабавным. Ничего в нем не оставалось от хрупкого отрока с длинными волосами и ангельским взором, каковым Бофранк помнил его. Хотя, пожалуй, взгляд как раз остался тот же.
– Отец говорил мне об немалых успехах твоих! – сказал Тристан в восхищении. – Правда ли, что видел ты и грейсфрате Броньолуса, который, чаю, смотрит на нас ныне с небес в умилении, и ныне здравствующего, дай господь ему еще сотню лет и все свои блага, грейсфрате Баффельта?!
– И видел, и не раз беседовал с ними.
– Дивно, дивно! О сем, как и о поражении тобою гнусного исчадия ада, поведаю я в первой же своей проповеди по возвращении. Чаю, весьма поучительным это будет.
– Не смущай меня, но скажи, отчего не пришел ты к трапезе?
– Блуждая по тропинкам и наблюдая за прелестями природными, я заблудился, а когда вышел в знакомые места, час обеда уж прошел. Отчего‑то я подумал, что ты придешь искать меня, – и вот я тут.
Беседуя, они вернулись к дому. Жеаль встречал их на самом краю леса и испытал явное облегчение, когда увидел Бофранка невредимым.
– Это мой друг Проктор Жеаль, – указал Бофранк. – А это, как нетрудно догадаться, брат мой Тристан Бофранк, коего называть ты можешь фрате Тристан.
Оба чинно раскланялись и сказали: «Премного о вас наслышан!» – едва ли не в унисон, чем вызвали смех Бофранка.
Ужинали на открытой террасе, причем присутствовал и отец, которому, по его словам, стало чуть легче, пусть бы даже он отведал совсем чуть‑чуть кушаний и вовсе не притронулся к вину. Говорили в основном о делах столичных, как то: последние королевские указы (касательно ювелирного дела и золотопромышленников), дипломатические новости (Жеаль уверял всех, что непременно случится война, ибо южный заморский сосед с некоторых пор вел себя просто возмутительно), а также о последних веяниях моды, которые всем были не по нраву, и даже Бофранк, некогда слывший модником и щеголем, был ныне согласен с собеседником.
Мало‑помалу разговор переместился на поединок Бофранка с упырем. Субкомиссару пришлось поведать о нем во всех подробностях, и Тристан воскликнул в конце:
– Вот достойное деяние! Но верно ли это было не изблеванное миром нечисти чудище, а утративший рассудок человек?
– Именно что человек, – отвечал Бофранк. – Более того, человек, коего я знал достаточно близко, деля с ним в путешествии кров и кусок хлеба…
– Жаль, что он не был пойман живым, – буркнул отец. – Недурно было бы приволочь его на площадь да ободрать там или четвертовать для устрашения и одновременно успокоения толпы. И я отнюдь не верю, что не приложил тут своего копыта дьявол, – подобные вещи никак не обходятся без его присутствия! Истинно: сколько уже истребили посланников и слуг его, а ряды множатся…
– Отец! – сказал Бофранк, отложив вилку. – Не ты ли мне, пребывающему во младенчестве, говорил однажды, что, может статься, ангелов вовсе не существует, как не существует дьявола и много чего еще, о чем принято думать, что оно рядом с нами? Что не каждый, кто говорит, что он – ангел, ангел и есть и не каждый, о ком говорят, что в нем дьявол, имеет в себе дьявола?
Отец прикрыл глаза, как если бы ему ослепил их яркий свет.
– Что говорит брат твой, Тристан? Уж не сошел ли он с ума?! Что говорит он в моем доме?
– Не богохульствуй! – вскричал Тристан, вскакивая и роняя на пол посуду. – Ты, мнится мне, устал и повредился рассудком после встречи с исчадием ада, так поди и отдохни, а не изрекай невиданную чушь, оскорбительную для ушей приличного человека!
Отец тотчас велел слугам нести его в спальню и уложить в постель. Тристан последовал за ними, одарив брата довольно злобным взглядом. Проктор Жеаль взирал на безобразное происшествие с жалостью, не в силах вмешаться.
Когда друзья остались одни, он упрекнул Бофранка:
– К чему ты затеял этот разговор? Брат твой священник, отец – старый человек… Коли он и сказал так много лет тому, к чему припоминать слова сии здесь и сейчас?
– Мне всегда казалось, что отец мой скрывает многие помыслы свои – во благо себя и семьи, во имя трудов своих, – отвечал Бофранк. – Слыхал я, что никогда не одобрял он полностью деяний миссерихордии, пускай и молчаливо. Слова мои сегодняшние были, вероятно, излишними, но теперь уж поздно о том судить.
– Будь аккуратен, друг мой Хаиме. Завтра утром я уеду, ты останешься здесь один, и негоже ссориться со своими близкими.
Наутро Жеаль отбыл в город. Бофранк, рассчитывая на примирение, хотел было навестить отца, но тот его не принял – стоявший у двери спальни слуга сказал, что старый хире совсем расхворался и к нему даже вызвали лекаря. Не появился за завтраком и Тристан. Поковырявши кушанья, субкомиссар взял одну из резных отцовских палок, дабы было на что опереться в пути, и отправился на прогулку, рассуждая по дороге, что нужно бы последовать вслед за Жеалем, ибо отдых, кажется, не складывается.
Бофранка не радовало ни солнечное утро, ни свежий воздух, насыщенный ароматом трав, ни бабочки, плясавшие средь цветов. В детстве слуги рассказывали маленькому Хаиме о том, что в лесу обитает свой народец, который людям показывается неохотно и всегда рад им сделать какую‑нибудь мелкую пакость. Сколько раз таился Бофранк под кустами и в дуплах старых деревьев, чтобы увидеть хотя бы одного лесного жителя. Узрел он, однако, зайца и енота, крысу и ящерку, самых разнообразных птиц, но только не лесных человечков. Вот бы сейчас, подумал субкомиссар, один из них выскочил на тропинку передо мною!
Странно поворачивается судьба: в детстве Бофранк верил подобным чудесам, затем смеялся над ними и вот, поди ж ты, снова близок к тому, чтобы верить! Ибо где упырь, там и лесной народ…
Но вместо лесного жителя на тропинку перед Бофранком выпрыгнула гадкая жаба величиною с пивной жбан. Субкомиссар остановился и был, признаться, изрядно испуган, когда за его спиною кто‑то сказал:
– Ужель вы, хире Бофранк, убоялись жабы?! Негоже, совсем негоже!
Засим послышался довольно глумливый смех, но Бофранк, обернувшись, никого поблизости не увидал. Впрочем, кусты и деревья вдоль тропы росли столь густо, что спрятаться там не составляло большого труда. На всякий случай Бофранк перехватил свою палку так, словно это была шпага.
– Вот чего не стоит делать вам, хире Бофранк, так это соревноваться со мною в битве на палках! – сказал невидимый насмешник. – Кабы вы знали о происхождении моего прозвания, верно, и сами не стали бы браться за подобное оружие, притом толка самого неблагородного! Ну да пора мне выйти на божий свет.
Из кустов совсем рядом с субкомиссаром вышел человек, коего он менее всего мог ожидать здесь, – толкователь сновидений Альгиус по прозванию Собачий Мастер.
– Спешу уверить, что о моем присутствии в поместье вашего почтенного батюшки не знает ни одна живая душа, кроме разве вас и вон той жабы, – сказал он. Альгиус был словно охотник: в короткой кожаной куртке и штанах, высоких сапогах, шляпе с четырьмя разноцветными перьями, с кинжалом на поясе. – Перебраться через стену, сие поместье окружающую, мне не составило никакого труда; найти же вас – и подавно, ибо я видел, как вы вышли из дому и направились на прогулку. Прошу простить, если напугал вас.
– Нисколько, – отвечал Бофранк, хотя, признаться, на самом деле был изрядно обеспокоен. – Что вас привело сюда? Какая срочность?
– Не вы ли доверили мне некое задание, хире Бофранк? Пусть с некоторым запозданием, но я прилежно его исполнил. Хире Фолькон поведал мне о вашем нахождении, и вот я здесь.

И, говорят в конце концов,
Что мертвые хоронят своих мертвецов.

А. Грифиус

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,
в которой Альгиус по прозванию Собачий Мастер рассказывает Бофранку о том, что удалось ему узнать и что, по его мнению, необходимо предпринять, дабы отвести неминуемую беду, а Хаиме Бофранк отправляется к Баффельту

Лучшим местом для уединенной беседы Бофранк счел заброшенную беседку, вкруг которой густо росли ивы. Сделанная из мрамора, что возили из каменоломен близ Гонде, она местами покрылась трещинами, одна из двенадцати тонких колонн чуть покосилась, но все равно Бофранк любил это место.
Усевшись на прохладные скамьи, оба некоторое время молчали, наслаждаясь тишиною, в которой слышен был лишь шорох крыльев насекомых, в изобилии летавших вокруг.
– Я с величайшей серьезностью отнесся к вашему поручению, хире Бофранк, – произнес Альгиус. – Именно после того, как юный Фолькон явился ко мне и я в его присутствии обнаружил весьма любопытное упоминание о Третьей Книге Люциуса. Признаюсь, до того момента – да и несколько позже – я полагал это дело обычным, каковые я выполняю частенько. Монета оттуда, монета отсюда – для состоятельного человека не растрата, а мне прибавление. Но, погрузившись и углубившись в чтение и изучение трактатов, так или иначе связанных с вашей просьбой, я понял, что вторгаюсь в область, ранее мною не изведанную, и преисполнился ужаса.
Субкомиссар с недоверием взглянул на собеседника, и тот закивал в подтверждение:
– Да‑да, хире Бофранк, так оно и было. Я веселый малый, и мне лучше выпить вина, нежели сесть на кол во славу божию. Но мы, кстати, всё ближе к тому печальному времени, когда нами заинтересуется досточтимый хире Баффельт с братией. Вы, верно, знаете, что по новым законам «любое лицо или лица, практикующие и упражняющиеся в колдовстве, заклинаниях, заговорах и чародействе, их сообщники и помощники в колдовстве, заклинаниях и чародействе да будут осуждены и наказаны смертью как уголовные преступники с лишением привилегий и права убежища в храме»?
– Вы полагаете, это имеет отношение к нам?
– Скоро будет иметь, ежели мы не оставим наших попыток совать нос туда, куда носа совать никому не следует. Чем, как не заговорами и заклинаниями, придется нам заняться? Итак, слушайте, я изучил порядка двадцати книг, за каждую из которых меня упрятали бы в застенок с последующим преданием суду. Не будучи большим специалистом в писаниях Марцина Фруде, я могу сказать лишь то, что он отпустил наружу большое зло, и зло это, сокрытое десятками, сотнями веков, вот‑вот вырвется наружу. Когда я осознал это, я тотчас напился до бесчувствия, как не напивался очень давно, – а опыт мой в сих делах вам, несомненно, известен. Два дня я пил, то приходя в себя, то забываясь в неведомых глубинах, но потом понял, что этим не избегу кошмарного конца. Лихорадочно бросился я искать пути спасения и, признаться, нашел их. Пути эти мрачны и исполнены страха, но иных попросту нет, хире Бофранк. Так готовы ли вы ступить на них?
Бофранк внимательно оглядел толкователя. Взор того был устремлен не то на субкомиссара, не то на свисавшие с потолка беседки побеги плюща, не то был углублен в себя. Только теперь Бофранк понял, что пережил несчастный пьяница в эти несколько дней, когда в своей грязной, запущенной комнатке корпел над книгами давно умерщвленных мудрецов…
– Сколько должен я вам за труды? – спросил субкомиссар только затем, чтобы рассеять зловещее молчание.
– Пустяки. Всего лишь жизнь. Мою жизнь.
Предусмотрительный Альгиус не отпускал кареты, на которой приехал из столицы. Экипаж скрывался за рощей, дабы его нельзя было увидеть из дома. Бофранк был обрадован этим и поспешил сообщить брату, что собирается уехать, ибо в городе у него появились неотложные дела.
Тристан встретил эту весть холодно.
– Коли так, поезжай. Отцу стало хуже – и все твоей милостью!
– Прости, Тристан. Я сожалею о сказанном, но надеюсь, все обойдется к лучшему.
Последним, кого Бофранк видел в Каллбранде, был старый слуга Освальд. Дряхлый и согбенный, махал он вослед отъезжающему экипажу, пока тот не скрылся из виду.
– Вы с чересчур легкою душою покинули родовое свое гнездо, – заметил Альгиус, качаясь в карете, каковую, как выяснил субкомиссар, нанял юный Фолькон. Сам юноша не приехал, ибо держал экзамены на владение шпагой и пистолетом, которые чиновникам из архива в обязанность не вменялись, и Фолькон настоял на них самохотением.
– Тому были причины. Скажите лучше, что вам удалось прознать?
– Как уже рассказал вам, я изучил несколько толкований текста Третьей Книги. Подозреваю, что вы сведущи в культе Люциуса куда больше меня, посему не стану утомлять вас предысторией. Сила, которая полагает собой средину между богом и дьяволом, – ее искал он всю свою жизнь, и, поди ж ты, нашел. Над каждым добром и злом есть судья – и судья этот, не исключено, зол. Но есть и силы, что противоборствуют ему, правда вызвать их и управлять ими чрезвычайно тяжело.
– Но вы умеете это?
– Я?! – поразился Альгиус. – Нет, хире Бофранк, я лишь жалкий подмастерье. Похоже, основная тяжесть ляжет на вас.
– Но я несведущ ни в заговорах, ни в общении с духами и демонами… – растерялся субкомиссар. – Я не принадлежу и к сторонникам истинной церкви, я подвержен сомнениям, если на то пошло… я почти что еретик…
– Что вам до истинной церкви? Забудьте о ней, хире. Пускай бог и дьявол разбираются сами, до той поры, пока верховный судия не сметет и нас, и их. Они нам не сторонники и не противники. Видали вы, как дерется чернь на потеху богатым горожанам? Два увальня мутузят друг друга, валяются в грязи, мешая ее с кровью и выбитыми зубами, воротят друг другу носы на сторону и выдавливают глаза, а богатый горожанин кричит: «Еще, еще дай ему хорошенько, укуси его, придуши его, придави его!» Так вот, увальней этих уподобим богу и дьяволу. Горожанин же аллегорически – та сила, что вот‑вот вырвется в наш мир и станет не только созерцать, но и принимать участие в делах мирских…
– Но кто мы в вашем страшном примере? Мы, сущие на земле?
– Черви, что кишат под ногами драчунов в грязи, – сказал Альгиус. – Черви, коих не замечают ни борющиеся, ни созерцающие.
– Но что могу сделать я один?! – в тревоге воскликнул Бофранк. Он почувствовал себя необыкновенно немощным и жалким, предсказание, сделанное Альгиусом и референдарием Альтфразе, встало перед ним во всем своем леденящем величии. А он‑то, сирый, чаял, что оно связано было с упырем! Он надеялся, что поборол зло, но настоящее зло еще не выказало себя!
– Отчего же один… – сказал Альгиус. – Одному вам не справиться. Более того, не справиться и нам вдвоем… Дело в том, что единственный посланник этой силы – назовем ее попросту Силою – это, как я разумею, Шарден Клааке. Вы, конечно, не убили его, ибо убить его не так просто, тем паче простым людским оружием, пусть это даже ваш чудесный многострельный пистолет. Посланник, сказал я? Нет, он не посланник, он скорее тот, кто как уховертка сверлит дыру в иной мир, где и правит безраздельно Сила. Сейчас он поунялся, зализывает рану, и я даже догадываюсь, где можно его отыскать. Меж всеми мирами…
– …А разве миров несколько?
– Множественность миров описана не раз и не два, еще Теобальт из Урри полагал, что над нами не твердь небесная, а светила и пустоты размеров, помрачающих разум… Точно так же мыслят мудрые книжники, не жалуемые церковью нашей и давно уже либо бежавшие в иные края, либо пустившие шкуры свои на переплеты для священных книг: признают они существование миров, соприкасающихся друг с другом невидимою гранью. Кто или что населяет их, что может статься, прорвись перепонка между этими мирами, – нам не ведомо. Посему и страх велик… А что до упыря, то прячется он скорее всего в междумирье, откуда и приходил, дабы убивать, а после снова укрывался там. Говорили, что являлся он ночами ненастными и ветреными – мнится мне, сие происходило из‑за открытия дыры меж нашим миром и междумирьем, создающего колебание воздуха и нарушение покоя стихий. Выход один – убить упыря, покамест он не ждет нас, покамест он поранен и не способен вновь являться в наши пенаты. Посему ищите союзников, хире Бофранк, и союзников могущественных.
Поисками союзников Бофранк занялся в тот же день, едва прибыл в столицу. Уже в который раз нездоровье телесное отступило перед силой духа субкомиссара: он чувствовал себя много бодрей, нежели до поездки к отцу. Был в этой поездке тайный знак, который не вдруг открылся Бофранку: знак поворота. Пришло время нового дела!
Получив от Альгиуса должные наставления и оставив его у себя на квартире в обществе графина с вином, легких закусок и Ольца, субкомиссар на той же карете отправился в высокий дом, выстроенный совсем недалеко от жилища покойного Броньолуса на берегу озера Моуд. По прибытии он велел тщедушному секретарю доложить о нем, и Баффельт тотчас распорядился пропустить Бофранка.
Грейсфрате выглядел весьма мрачным, толстые щеки его свисали складками, ярко‑голубые глаза укрылись в слоях жира, лишь пальцы нервно терзали четки из шестигранных лалов. Поодаль стояли двое то ли монахов, то ли прислужников в строгих одеждах, суровые и молчаливые. Вполне вероятно, то были охранники при особе грейсфрате, готовые умертвить любого, кто взялся бы угрожать Баффельту.
– Они не помешают беседе, – бросил Баффельт, заметив, что субкомиссар не решается начать. – Что вы имеете сообщить мне?
– То, что не сказал грейскомиссару Фолькону и никому иному. Я говорил… с ним.
– С… упырем?
– Если угодно, называйте его так, хотя мы оба знали оного как Шардена Клааке, секретаря покойного грейсфрате Броньолуса.
– Значит, худшие мои подозрения оправдываются. О чем же он говорил с вами?
Бофранк вкратце поведал о встрече с Клааке и о том, чем она завершилась, умолчав лишь о Гаусберте. Не стал субкомиссар рассказывать и о миссии, кою исполнял Клааке в походе к Ледяному Пальцу и кою возложил на него не кто иной, как грейсфрате Баффельт.
Грейсфрате, как человек несомненного ума, сказал о том первым:
– Не стану скрывать, хире Бофранк, что многое из содеянного мною было неверным, и наибольшая глупость из всего – доверие Шардену Клааке. Я знал его по рекомендации Броньолуса и лично, и он казался мне человеком сведущим в весьма многих областях, пусть и не слишком истовым в религии. Когда же выяснилось, что он имеет высокую степень посвящения, я, признаться, возрадовался, ибо обрел еще одного единомышленника. Но обрел, как видите, лишь врага – опасного и коварного…
– Могу ли я задать вам еще несколько вопросов, грейсфрате?
– Разумеется, хире Бофранк. Кому, как не вам, я сегодня могу открыться.
– Кто все же убил грейсфрате Броньолуса и зачем?
– Подите прочь! – громко крикнул Баффельт своим прислужникам. Те тотчас скрылись за портьерами, где, очевидно, имелась потайная дверь, после чего грейсфрате тихо спросил:
– Нужно ли говорить об этом?
– Полагаю, я знаю и без того слишком многое; отчего не усугубить это знание?
– Вы по‑своему правы… И вы полагаете, это я велел убить его?
– Хире Фог незадолго до своей смерти сказал же уклончиво: мол, убили его люциаты, желая новых распрей, среди которых они творили бы свои дела с большею легкостию и пользою для себя. Броньолус же колебался в своих решениях; не исключено, что он примкнул бы в конце концов к вам, а власть миссерихордии в единении с силою Люциуса оказалась бы страшной силой! Но вы в поспешности решили, что Броньолус отвратился от люциатов окончательно, оттого он и принял смерть.
Баффельт сжал четки так, что Бофранку показалось, лалы вот‑вот рассыплются мелкими искрами осколков.
– Я обещал быть честным с вами, и я скажу все. Да, я вынашивал план отстранения Броньолуса от дел, рассматривая и упомянутый вами скорбный вариант. Но я не имел четких доказательств того, что Броньолус намеревается отвратиться от нас или, что еще хуже, бороться с нами силою миссерихордии. Я ждал. Кто‑то – я не ведаю, кто именно, а своих пустых подозрений выносить на ваш суд покамест не стану – решился действовать раньше меня. Повторю еще раз: моей страшной ошибкой было направление с вами Шардена Клааке…
– Что ж, оставим это. Еще об одном я хотел бы спросить вас, грейсфрате. Столь ли все ужасно, сколь он говорил мне? Пророчество Третьей Книги Марцинуса Фруде ввергнет мир в хаос?
– Беда в том, что мы сможем узнать это, лишь когда оно сбудется, – сказал Баффельт. Сейчас он ничем не напоминал жизнерадостного и властного здоровяка, перед субкомиссаром сидел жалкий отяжелевший старик. – Я говорю вам многое, ибо не вижу причин молчать – в столице нет никого, кто мог бы схватиться с Клааке. Уровень его посвящения чересчур высок даже для меня. Дело в том, что Посвященные высших ступеней давно оставили наш мир – нет, не в том смысле, в каком привыкли мы понимать эти слова, просто они ушли от дел, и где их искать, каким образом – мне лично не ведомо. Усилия тех, кто сегодня окружает меня, недостаточны, и хватит их ненадолго. Кто учил Клааке, как и зачем? Ответы на эти вопросы дорого стоят, но я ничего не пожалел бы…
– А сам Люциус – где он?
– Если бы мы могли знать. Никто не видел его вот уже много лет… Не будем исключать, что оно и к лучшему – за такой огромный срок Люциус, или Марцин, как бы его ни называли, мог давно расстаться с человеческой сущностью своей. Враг он или друг, лучше нам того не узнать никогда. И потом, не Люциус ли натаскивал Клааке? Ежели так, то восплачем…
– Что же, в самом деле остается лишь восплакать?
– Вот как отвечу вам: идите своими дорогами, а мы станем идти своими. Не воспрепятствую вам ни в чем; ранили же вы упыря Клааке, стало быть, его возможности еще далеко не те, как он их вам представил. Искать его и убить – вот что нужно! Любая моя помощь, которую потребуете, будет тотчас оказана. Но все это должно оставаться тайною, хотя сомневаюсь, что король поверит, даже если ему донесут.
– Один вопрос: что знаете вы о… междумирье, грейсфрате? Есть подозрение, что там и скрывается сейчас означенный упырь. Проникни мы туда – и, глядишь, все обернется к лучшему.
– Междумирье?! Кто наплел вам о нем?! Уж не ярмарочный ли шут Альгиус Дивор?
– Вы обещали мне содействие, грейсфрате, и вот моя первая просьба – не троньте даже пальцем оного Альгиуса! – жестко сказал Бофранк. Баффельт уставился на четки, ничего не говоря в ответ. В тишине Бофранк услышал еле уловимый шорох портьеры – видимо, кто‑то все же оставался в комнате, и этот невидимка был особо доверенным лицом Баффельта.
– Этот нечестивый шут мне не противник, – вымолвил наконец грейсфрате. – Но на знания его я бы не полагался… тем не менее идите своими дорогами, как я уже сказал, а мы пойдем своими. Междумирье – это опасное заблуждение, проистекающее от дьявола, и я не верю в него. Докажете иное – преклонюсь перед вами, хире Бофранк, до тех же пор – увы! Но вы не сказали, в какой помощи нуждаетесь.
– Мне нужна вещь, к которой вы, без сомнения, имеете доступ. Называется она Деревянный Колокол и хранится, насколько мне известно, в монастыре на острове Брос‑де‑Эльде.
Баффельт издал короткий звук, как человек, ошеломленный чем‑то слишком внезапно.
– Вам ведомо и в самом деле многое, – сказал он, покачав головой. – Что ж, я отпишу настоятелю и попрошу кардинала заверить бумагу, после чего отправлю корабль на остров. Но помните: предмет, что будет вверен вам, ценность имеет мало с чем сопоставимую.
– Я понимаю это, грейсфрате, – сказал Бофранк. – Именно поэтому я и хочу отправиться в плавание на остров сам.

…Правда, тут
Я не слыхал рыданий,
Видно, не ждут
Их назад из скитаний.

Раймбаут де Вакейрас

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,
в которой суша, как и в книге о двух квадратах, сменяется морем, но на сей раз путешествие происходит весьма быстро, после чего мы узнаем, как путники высаживаются на Брос‑де‑Эльде и что из этого выходит

Грейсфрате Баффельт нанял в плавание к Брос‑де‑Эльде большой корабль наподобие тех, что плавают далеко на восток за шелковыми тканями, пряностями, сластями и красками. Назывался он «Вепрь» и на борту имел даже несколько пушек. В сравнении с «Медведем» Гвисгарда Морской Собаки, на котором Бофранк в свое время добирался до Скаве‑Снаа и даже отражал нападение морских разбойников, «Вепрь» казался горою, парусное оснащение нес на новый манер, позволявший, как говорят, развивать огромную скорость даже против ветра, а капитан и владелец его, хире Кротт Зауберн, разодет был словно иноземный посланник при дворе пресветлого короля.
С Бофранком выказали желание отправиться Альгиус, юный Фолькон и неожиданно – Оггле Свонк.
Альгиус заявил, что в жизни своей не плавал по воде ни на чем, кроме разве что бревна, и оттого не упустит такой шанс; да и как не поглядеть на Брос‑де‑Эльде и тамошний знаменитый монастырь, вырубленный прямо в скалах.
Юный Фолькон, как раз успешно сдавший экзамены по стрельбе и фехтованию, втайне надеялся, что на корабль нападут разбойники, и он успешно защитит хире Бофранка, ибо тот еще не совсем оправился от потрясения после встречи с упырем.
Оггле Свонк попал в маленький отряд субкомиссара прихотью случая – когда троица путешественников направляла стопы к сходням, сей пронырливый плут как раз обделывал некие делишки в порту и, оказавшись под рукой, тут же напросился в попутчики.
– Отчего бы мне не пригодиться вам в трудной дороге? – вопрошал он Бофранка, высматривая с борта «Вепря» некоего благородного хире, у которого он только что ловко срезал кошель. Хире и впрямь объявился, сопровождаемый двумя гардами, но застал лишь корму отходящего корабля.
Деревянный Колокол, как объяснил Бофранку Альгиус, «отверзал звуком своим многое, что иначе отверзнутся не могло». По писанию выходило, что последним его обладателем был Святой Стурл, иначе Бритый Пророк, который отверз Колоколом стены темницы, куда был заточен. Монастырь Святого Стурла как раз и находился на острове Брос‑де‑Эльде.
О монастыре Бофранк знал лишь то, что монахи тамошние живут в нарочитых лишениях, удобств не приимут, к чему остров несказанно располагает – монастырь вырублен в выступающей из моря скале, продуваемой всеми мыслимыми ветрами. Кто и когда строил его, осталось загадкой; известно лишь, что Святой Стурл – основатель обители – нашел коридоры и кельи уже готовыми. Населены были лишь верхние уровни, к нижним же спускались редко и принуждением дела, ибо заблудиться в переплетенных меж собою ходах не составляло большого труда.
– Я знал некоего пирожника, на которого за прегрешения наложили епитимью, и он полгода прожил на Брос‑де‑Эльде. И хотя он не переносил тех лишений, что претерпевают монахи, но лишь обитал уединенно в специальном домике для подобных ему, да молился, да трудился в огороде, по возвращении он представился мне исхудавшим едва ли не втрое, – поведал Альгиус, наблюдая, как споро матросы ставят парус. – Отчего это столь мало у нас орденов славных и веселых? Знавал я некогда монахов из монастыря Святого Баульфа, и все они были парни толстые да пригожие, все не дураки выпить и поесть, а то и поволочиться за юбкою…
– Насколько я знаю, монастырь Святого Баульфа закрыт, как и многие иные, – сказал Бофранк.
– И монахи те уж исхудали и помышляют разве о хлебной корочке и колбасной оболочке… – согласился Альгиус. – Ах, мой любезный хире Бофранк, плачет по нам костер. Беседы, что мы ведем, уж больно нехороши. Один мой друг, вечный школяр, вот так однажды в харчевне рассуждал о нерадивых священнослужителях да о том, что господь не все верно расположил в мире, и что же? Бог весть кто донес на него, но только забрали его прямо от стола, не успел даже допить вина и доесть жареной рыбы. Потом ему обрезали кожу с ног и поставили несчастного в кипящее масло… Кстати, я слыхал, что вы замещали коронного судью в одном поселке, где Броньолус сжег несколько человек?
– Собственно, с этого события все и началось. Но я хотел бы возразить, ибо не являлся чиновником, замещавшим коронного судью. Броньолус понуждал меня к этому, и я вынужден был бежать.
– Слава господу, а то я удивился, ибо не ожидал от вас такого.
– Вам бы уйти с палубы, почтенные хире, – сказал проходивший мимо старший матрос. – Ветер крепчает, не ровен час, поднимутся волны. Подите лучше вниз, в каюту, а я велю коку принести вам вина и закусок.
Альгиус воодушевился этим предложением, и субкомиссар, в нежелании оставаться в одиночестве на палубе, двинулся за ним. Для пассажиров выделили большую каюту, где на одном из рундуков уже лежал юный Фолькон: его мутило. Оггле Свонк, по обыкновению своему, где‑то пропадал – то ли обыгрывал матросов в камешки, то ли отирался подле кока.
Смелый же юноша оказался не в силах противиться качанию корабля, кое создавали волны, и изблевал из себя уж порядочно в подставленное специально на такой случай кожаное ведро.
– Как тяжко морское плавание, – простонал он, пытаясь при том улыбнуться, дабы выказать некоторую бодрость. – Я читал многие отчеты путешественников, но почти никто из них не упоминал об этой стороне передвижения по морю…
– Смотрите на нас, хире Фолькон, и завидуйте! – наставительно сказал Альгиус, потирая руки при виде матроса, что вносил кувшин и блюдо с закусками. – Зрелые мужи, мы и в морской качке, и в винопитии, и на ратном поле все едино впереди!

Всю жизнь я только то и знал,
Что дрался, бился, фехтовал;
Везде, куда ни брошу взгляд,
Луг смят, двор выжжен, срублен сад,
Вместо лесов – лесоповалы…

– О чем, о чем, а вот о своих ратных подвигах вы доселе не повествовали, – заметил Бофранк. Морской воздух несказанно поправил его состояние духа, от головокружения не осталось и следа, да и слабость куда‑то отступила. Посему субкомиссар осушил полкружки вина и без особенного изящества принялся заедать его куском кровяной колбасы, макая его в плошку с луковым соусом.
– Оставьте и мне немного соусу! – попросил жалобно Альгиус. – Когда еще придется плотно покушать! Монахи на Брос‑де‑Эльде, говорят, встречают гостей мякинным хлебом да похлебкою из рыбьих костей и плавников, а коли кинут туда малую картошинку, то и вовсе праздник! Вина же там не держат, равно как и пива, и пресной воды там нет.
– Что же пьют они? – спросил со своего ложа Фолькон. – Или, как мыши, не пьют совсем ничего?
– В специальные резервуары собирают они дождевую воду, и счастье, что дожди в тех местах не редкость… Когда же дождей долгое время не проистекает, тогда монахи черпают воду прямо из моря и, извлекая из нее соль, оставшееся потребляют.
– Откуда у вас столь обширные познания? – изумился Бофранк.
– Вся мудрость от книг. Одну из них, наименованием «Мореплавание, а такоже описание островов и городов, что к югу от нас полагаются», удачно обнаружил я в лавке скаредного книгопродавца Мукселя. Поскольку денег у меня не было, я сделал вид, что рассматриваю дальние полки, и попросил показать один из трактатов, что на самой верхней из них возлежал, а пока гнусный скаред с кряхтением и стонами взбирался за ним, вышеозначенную книгу я засунул, уж извините, себе в штаны.
– Стало быть, вы ее украли?!
– А как бедному человеку пополнить библиотеку? К тому же неужто вам стало бы легче, купи ее из корысти богатый бездельник – ради замшевого переплета с замочками?
Смутив таким образом присутствующих, Альгиус выпил еще немного вина и засвистел некую мелодию на старинный лад.
По словам капитана, ходу до острова было день и полночи. Поскольку отправились они ранним утром, то и приплыли часа в три заполночь. Корабль пришвартовался к деревянному причалу; концы принял неказистый с виду монах, освещенный неверным светом факелов, пламя которых так и сяк трепал морской ветер.
– Кто таковы? – крикнул он, приложив руки ко рту воронкою.
– С посланием и поручением от хире кардинала и грейсфрате Баффельта! – прокричал в ответ капитан. – Да ты же помнишь меня, брассе Альдрик! Или не узнал «Вепря» и его капитана?
– Узнать узнал, да мало ли кого ночью принесет, – проворчал себе под нос монах. – Спускайтесь, кто там есть с поручением да посланием.
На причал сбросили веревочную лестницу, по которой друг за другом осторожно спустились Бофранк, Альгиус, Фолькон и Оггле Свонк. Уговорено было, что «Вепрь» заберет их через день, когда пойдет обратно с острова Малд, где должен был загрузиться кулями с сухой рыбой.
– Будьте же гостями нашей обители, – пробубнил монах, вблизи выглядевший совершенным скелетом в изношенном рубище. – Но ведомо ли вам, что вкушать вы будете то же, что и мы, и никаких поблажек ни в чем не получите?
– Я полагаю, один день мы уж как‑нибудь стерпим, – смиренно отвечал Альгиус. Монах на это ничего не сказал, но пошел вперед по узким мосткам, вздрагивавшим под ударами прибоя. Спутники последовали за ним, слегка угнетенные подобным приемом, усугубляемому темнотою и шумом ветра, налетавшего со все новой силой.
Неприметный во мраке грот оказался проходом в монастырь. Запирали его обыкновенно ворота из толстых бревен, окованных железными полосами, каковые ныне были раскрыты настежь; впрочем, рачительный монах, впустив гостей, тотчас же и закрыл их на огромный засов, отвратительно лязгнувший при этом.
– Идите за мной, – велел монах и, освещая дорогу факелом, стал подниматься по вырубленным в скале ступеням. Никакого ограждения они не имели, потому Бофранк, шедший первым, прижался боком к каменной стене и держался за нее рукою. Поднявшись довольно высоко, монах открыл дверь и, подождав, пока путники войдут внутрь, закрыл на засов и ее.
Длинный коридор привел их в комнату без окон, очевидно вырезанную в самой толще горы. Воздух там был сродни пещерному, сухой и прохладный, чуть насыщенный мелкой пылью; скамьи, стоявшие вдоль стен, также были каменными, равно как и стол посередине. На стенах горели масляные светильники, более никакого убранства Бофранк не разглядел, да его, скорей всего, и не имелось.
– Погодите тут, – сказал монах, – а я позову фрате Фроде.
– Ежели он спит, так не стоит будить его, – предложил Фолькон, – мы встретились бы с ним поутру.
– Фрате Фроде спит лишь один час в сутки, накануне рассвета, – холодно сказал монах. – Сейчас он бодрствуем, пребывая в размышлениях о сущем, и я не медля позову его.
С этими словами брассе Альдрик удалился, и все четверо отчетливо услыхали, как он запер дверь снаружи.
– Не в западне ли мы? – с тревогою спросил Оггле Свонк, озиравшийся по сторонам.
– С чего бы настоятелю монастыря строить нам козни, когда у нас с собою письмо Баффельта и резолюция кардинала, – пожал плечами Бофранк. Однако и он почувствовал смутное волнение. Отчего монах запер их? Или таковы законы этой угрюмой обители?
Бофранк нащупал пистолет. Перчатки его лежали в карманах камзола, и он уж подумал, не достать ли их, когда дверь снова отворилась и в комнату вошел брассе Альдрик в сопровождении двух других монахов.
– Фрате Фроде готов принять вас, – сказал он без приязни.
Субкомиссару более всего не понравилось, что прибывшие монахи имели при себе арбалеты. Однако сие могло быть еще одной местной традицией, к тому же послушники здешнего монастыря никогда не питали особой любви к пришлым, коих почитали сосудами греха.
– Куда мы должны проследовать? – спросил Бофранк.
– Идите за мною, – сказал брассе Альдрик, и в сопровождении монахов‑арбалетчиков спутники двинулись вдаль по коридору.
По винтовой лестнице, вырезанной в вертикальной шахте, они спустились вниз, миновали трое дверей с неизменными засовами и только после того оказались в кабинете фрате Фроде. Сей муж оказался увечен куда более, нежели Бофранк: у него недоставало правой руки, на спине имелся огромный горб, а когда настоятель вышел из‑за стола, дабы подойти к гостям, обнаружилось, что он вдобавок колченог.
– Могу ли узнать я, кто прибыл поздней ночью с бумагами от грейсфрате Баффельта? – спросил калека надтреснутым голосом. На столе, коий он только что покинул, стояла поздняя трапеза: кусок хлеба, плошка с толченым чесноком и кувшин с водою.
– Меня звать Хаиме Бофранк, и я – субкомиссар Секуративной Его Величества палаты, – с достоинством сказал Бофранк. – Эти почтенные хире – мои спутники: ученый человек Альгиус Дивор, архивариус Мальтус Фолькон и наш верный слуга и помощник Оггле Свонк. А вот и документ, что привез я с собою.
С этими словами Бофранк положил на стол бумагу, скрепленную печатями и подписями Баффельта и кардинала.
Фрате Фроде внимательно осмотрел ее и разве что не обнюхал. Маленькие глаза его сощурились, и настоятель сказал задумчиво:
– Деревянный Колокол Бритого Пророка? К чему потребен он вам?
– Этого я не могу объяснить, ибо не имею права, – сказал Бофранк. – Но недостаточна для вас просьба грейсфрате Баффельта и кардинала? Неужели нужны объяснения сверх того?
– Никаких объяснений, никаких объяснений, – согласился фрате Фроде, убирая письмо в складки своего платья. – Что ж, я не могу препятствовать просьбам столь уважаемых мною столпов церкви. Завтра утром я передам вам просимое. Сейчас же приглашу вас откушать, после чего отправьтесь ко сну, ибо до рассвета осталось не столь уж долго. Брассе Альдрик, сопроводи наших гостей в трапезную…
Трапезная представляла собою длинную комнату с низкими потолками. На всем протяжении ее стояли столы с лавками, а в углу помещались большие часы, чей маятник качался с громким отчетливым постукиванием. Один из монахов молча принес поздний ужин – каждому досталась миска с тертой редькой, чуть присоленной и приправленной постным маслом, небольшой кусочек хлеба и чашка с водою. После этого все монахи удалились, оставив гостей трапезничать в одиночестве.
– Один мой знакомый, – нарушил молчание Альгиус, с завидным аппетитом поедая редьку, – переписчик именем Скоффелт, чрезвычайно маялся оттого, что был весьма толст. К чему только не прибегал он! И привязывал на ночь к брюху лягушку, и парил его горшком, и обмазывал древесными соками, ан все даром. Наконец он обратился к некоему Отавиусу; сей лекарь врачевал методами шарлатанскими, но прославлен был своими достижениями. Уж не знаю как, но приладил он к брюху несчастного Скоффелта медную трубочку, через каковую долгое время выпаривал жир, отчего толстяк и в самом деле исхудал, но и помер в одночасье. Знал бы я ранее, так посоветовал бы ему ехать сюда.
– Однако вы расправляетесь со своей порцией, словно бы это свежезажаренный каплун, – заметил Фолькон, брезгливо ковыряющий нехитрое блюдо.
– Чему удивляться, хире Фолькон? Я воспитан в смирении и бедности, посему любая еда для меня – прежде всего еда, а уже затем я рассуждаю о том, вкусна ли она. Чего здесь не хватает, так это вина. Но и на это есть у меня достойный ответ. – С этими словами Альгиус добыл откуда‑то из‑под одежды объемистую флягу. – Держите, хире Фолькон, но не забывайте, что здесь по крайней мере еще трое страждущих помимо вас.
Вино скрасило скудный ужин, после чего вновь появился брассе Альдрик, который унылым своим голосом изрек:
– Коли вы отужинали, прошу в спальни.
– На чем же положат нас? – пробормотал Альгиус за спиною у субкомиссара. – Неужто на угольях?
Но почивать в эту ночь не пришлось никому.

Следовательно, когда мы слышим, что бог предзнал, или предопределил, или предуготовил грехи, или смерть, или наказания для тех людей, которых по справедливости оставил, то есть допустил, чтобы они были подвергнуты наказанию вследствие их собственной испорченности, то мы должны понимать эти речи, исходя от противного, дабы нас миновала пагубная ересь, причина которой – неправильное использование слов.
Иоанн Скот Эриугена. О божественном предопределении

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,
в которой Хаиме Бофранк и его спутники попадают в ловушку, из коей, как кажется, нет выхода

Едва Бофранк, а за ним и спутники вошли в указанную брассе Альдриком дверь, как за ними тут же лязгнули запоры, после чего все четверо оказались в кромешной темноте.
– Что за шутки?! – воскликнул кто‑то.
– Дайте хотя бы факел! – вторил ему другой.
Бофранк понял, что не может различить голосов.
– Что за напасть? – спросил он. – Кто говорит со мною?
– А кто спросил сие? – отозвались в темноте.
– Это я, Хаиме Бофранк!
– А это я, Мальтус Фолькон! Отчего я не узнаю вашего голоса, хире субкомиссар?!
– Со мною творится то же самое…
– Это еще одно из необычных свойств здешних подземелий и катакомб, о коем я также читал в книге, – сказал, очевидно, Альгиус. – Звуки человеческого голоса и прочие иные изменяются тут порою так, что распознать их совершенно невозможно.
Судя по отсутствию иных звуков, все четверо стояли на своих местах, боясь сделать лишний шаг – а ну как весь пол тут усеян бездонными колодцами или подвижными плитами, ступив на которые можно вызвать обвал? Впрочем, четверо ли? Бофранк тут же усомнился в этом, ибо на слова Альгиуса последовал вежливый ответ:
– Вы совершенно правы, почтенный хире, чьего имени я не знаю и видеть которого не способен…
– Кто тут? – спросил с опаскою Альгиус. Бофранк вытащил шпагу.
– Меня зовут брассе Эмон, – ответила тьма, – и я пребываю в этом узилище уже много дней, коим потерял счет. Не бойтесь: я такой же несчастный узник, как и вы. Комната, где мы находимся, невелика – всего‑то десяток шагов в длину и столько же шириною. У стен лежат охапки прелой соломы, на одной из них я и обретаюсь, посему прошу не наступить на меня по недоразумению.
Бофранк пытался определить, из какого места исходит голос, но не мог этого понять.
– Погодите! У меня, сиречь вашего доброго друга Альгиуса, ведь есть же кресало! Да и у вас, хире Бофранк; вы курите редко, но не оставили совсем этого вредного занятия.
– И даже не кресало, а спички! – отозвался обрадованный Бофранк. Через несколько мгновений тьму разорвали вначале искры, а затем и слабые огоньки пламени, причем для поддержания оного Альгиус использовал завалявшуюся долговую расписку, а субкомиссар просто светил спичкою.
Комната и в самом деле была не столь велика, а единственный бывый ее обитатель сидел в самом углу на соломе, скорчившись и прикрывая ладонями лицо.
– Я отвык от света, – молвил он, – оттого словно бы ослеп… Однако ж возьмите пук соломы, дабы огонь не потух!
Альгиус так и сделал. Теперь, когда комната освещалась достаточно ярко и равномерно, спутники смогли подробнее разглядеть и ее, и брассе Эмона. Тот был преужасно худ, как и все уже виденные монахи Брос‑де‑Эльде, бороды давно не брил, волос не стриг. Подле кучи соломы, на которой брассе Эмон возлежал, стояли кувшин и пустая плошка, а в противоположном углу, в полу, имелось небольшое воронкообразное отверстие – надо полагать, для отправления естественных надобностей узника.
– Кто вы? – спросил Бофранк, опускаясь на колени. – За что вас поместили сюда?
– Я готов спросить у вас то же самое, – отвечал монах, опасливо приоткрыв один глаз. – Ужель вы прибыли с материка? Что привело вас в это страшное место?
– Мы прибыли с посланием от грейсфрате Баффельта по чрезвычайно важному делу и посему весьма удивлены подобным приемом.
– Скажите, не касалось ли послание ваше величайшей святыни монастыря – Деревянного Колокола?
– Коли и так, что с того?
Монах горько улыбнулся и открыл второй глаз, убрав руки от лица.
– В числе четверых был я хранителем святыни Бритого Пророка… Но когда фрате Фроде изменил стезю свою и стал поклоняться странным силам, противным всему свету господню, меня ввергли сюда, ибо я возмутился. Печально, что из братии только я да брассе Донат воззвали к разуму. Уж не знаю, где он теперь и жив ли…
– Фрате Фроде изменил стезю свою? Что хотите вы этим сказать?
– Кажется, я понимаю, в чем дело, – промолвил Альгиус. Теперь, при свете, голоса хотя и звучали по‑прежнему одинаково, все же возможно было понять, кто из присутствующих говорит.
– Уж не побывал ли здесь наш друг упырь? – продолжил Альгиус, подбрасывая новый пук соломы в маленький костер. Комнату наполнил густой вонючий дым, который тут же улетучился в узкую щель под самым потолком, служащую, как понял Бофранк, для вентиляции. – И то: где еще столь удобно скакать ему туда‑сюда в междумирье, как не подле Деревянного Колокола, для того и назначенного?!
– Ваш спутник глаголет истину, – закивал монах. – Не знаю, упырь ли, нет ли, но только однажды поутру на остров приплыл человек в лодке. Счет дням я давно утратил, но случилось это довольно давно. Он укрывал лицо под капюшоном, и все, что мне запомнилось, так это его высокий рост. Как водится, его встретил брассе Альдрик, препроводил к фрате Фроде, и после долгой беседы наш смиренный настоятель вышел из своей кельи иным. Высокий человек там и остался; признаться, о нем я вспомнил уже позднее, когда был помещен сюда и не ведал, чем занять разум, дабы не угас он без остатка… Настоятель объявил, что Колокол должен быть перенесен из хранилища в его келью, на что есть самые серьезные причины, а всех прибывающих на остров надобно либо заворачивать обратно, ссылаясь на страшную хворь, якобы охватившую монастырь, либо – как случилось с вами – водворять до поры в подземные узилища. Я было воспротивился и вот обитаю во тьме, питаясь жалкими крохами, и чрезвычайно рад вашему обществу, хотя доля наша, мнится мне, горька и беспросветна.
– Вот не хотел бы помереть здесь, – сердито пробормотал Альгиус, ковыряя кинжалом каменный пол,

– Умереть в застолице я хотел бы лежа,
Быть к вину поблизости мне всего дороже,
Чтобы пелось ангелам веселее тоже:
«Над усопшим пьяницей смилостивись, боже!»

– Недурное желание, что и говорить, – поддержал его Оггле Свонк. Бедный пройдоха был напуган, пожалуй, куда более остальных. Его можно было понять: ожидая, что плавание будет коротким и безопасным, он хотел иметь на борту «Вепря» укрытие, а обрел вместо оного каменную темницу.
– Жаль, что мы выпили все мое вино, – продолжал Альгиус. – С соломою тоже надо обращаться бережно, ибо надолго для поддержания огня ее не хватит, а спать на голом каменном полу я не желаю. Для удобства разговора давайте адресовать свои вопросы и реплики, чтобы отвечали на них те, у кого спрошено.
Сказав так, толкователь затоптал сапогом догорающий костерок, и все вокруг вновь погрузилось в кромешный мрак.
– Возможно, вопрос мой глуп, но нет ли отсюда какой‑то лазейки, брассе Эмон? – спросил кто‑то. Голос доносился справа от Бофранка, где сидел юный Фолькон.
– Разве не воспользовался бы я ею? Еду мне передают через отверстие, приоткрываемое в двери; оно столь мало, что в него не просунуть и головы. Конечно, будь я крысой или кошкой, я без труда покинул бы темницу…
– Хире Альгиус! – позвал Бофранк. – Это я Хаиме Бофранк. Вы были слева от меня, посему придвиньтесь ближе, я хотел бы обсудить с вами кое‑что приватным образом.
Почти тотчас же субкомиссара кто‑то толкнул и прошептал в самое ухо, обдав Бофранка сильным винным духом:
– Это я, Альгиус. Хотите спросить об упыре Клааке?
– Вот что тревожит меня: каким образом перемещался он с острова в столицу и назад на остров? Я уже понял, что обиталище его здесь, и посредством Колокола он проникает в междумирье и обратно…
– Истинных возможностей, коими Клааке владеет сегодня, я не ведаю, – признался Альгиус. – Как не ведаю, чем сумел он улестить или окрутить настоятеля Фроде, славившегося богобоязненностью и нетерпимостью ко всякого рода ересям. Упырь наш не так прост; наше счастье, что покамест ему недосуг и он – благодаря вашему пистолету, хире субкомиссар, – мается сейчас далеко отсюда. Далеко – и в то же время близко, ибо тончайшая перегородка между нашим миром и междумирьем проходит, полагаю я, как раз в келье фрате Фроде. Упырь умен – ничтоже сумняшеся нашел он лучший способ, хотя есть и иные…
– Но как выбраться нам отсюда?
– Как выбраться? Вначале я подумал, что, если только нас не возжелают уморить голодом или умертвить как‑то иначе, мы попросту дождемся, пока грейсфрате направит на наши поиски еще один корабль. Но потом я решил, что на месте монахов поступил бы вот как: захватил бы «Вепрь», что должен вернуться за нами, потопил бы и отослал бы грейсфрате Баффельту письмо: что корабль‑де с посланниками вашими на пути домой волею господней утоп вместе со всеми, кто был на борту его… Так что нам один выход – искать скорейшего спасения. У нас не отняли оружия, не сделали обыска – стало быть, будут держать здесь взаперти, где от пистолетов и шпаг толку никакого нету. Умертвить нас за вечерней трапезой, подсыпав в нехитрые блюда яду, не составляло никакого труда; стало быть, раз мы все еще живы, бывый приятель ваш упырь имеет на нас некоторые планы, возможно самые черные… Вернемся же к нашим спутникам – может быть, все вместе, да еще с участием брассе Эмона, который знает монастырь, мы что‑то и придумаем.
Но придумать ничего не получилось. Протолковав впустую несколько часов, а может, и куда меньше – время в темноте и пустоте текло необычайно медленно, – узники наконец прекратили разговоры и уснули на скудных соломенных постелях.
Бодрствовал лишь Бофранк. Закинув руки за голову, он смотрел в потолок – вернее сказать, туда, где оный обязан был находиться, ибо тьма обнимала собой все.
В который уже раз почувствовал себя субкомиссар жалкой игрушкой. Или судьба его так предначертана, что всегда будут играть им то Броньолус, то Баффельт, то еще бог весть кто? В ту пору как Бофранк ехал в северный поселок расследовать жуткие убийства, менее всего полагал он, чем все обернется. Всего и надо было, что подписать должные бумаги, как просил грейсфрате Броньолус, да исполнить обязанности свои на суде. Ведь ничего не изменилось, хотя и бежал Бофранк через горные шахты. Поселяне, обвиненные в убийствах и сношениях с дьяволом, сожжены, а Бофранк через то приобрел постоянные душевные мучения и растерял нехитрое здоровье свое… а что обрел? Пьяницу‑шарлатана в приятели? Бесспорно, Альгиус человек любопытный, но еще год назад – да что там, полгода! – Бофранк не пустил бы его на порог и не ответил бы на поклон…
Общаться с чернью – что может быть позорнее для высокого чиновника Секуративной Палаты, притом сына университетского декана? А вышло, что в приятели Бофранк записал себе не токмо Альгиуса, а и бывшего разбойника Оггле Свонка, и Акселя, который совсем недавно чистил ему сапоги… С одной стороны, ко всем им благоволили и Проктор Жеаль, и юный Мальтус Фолькон, но друг Жеаль – всего лишь сын ювелира, пусть и богатого, но меж тем невысокого происхождения, а Мальтус юн и несведущ в делах жизненных.
Однако выбирать не приходилось. И Бофранк с неожиданной теплотой подумал, что толкователь мог бы сейчас преспокойно пьянствовать в харчевнях подле Четырех Башен да залезать под юбки к смазливым горожанкам, однако ж сидит сейчас под замком вместе с субкомиссаром и ничуть при том не унывает…
С этими мыслями Бофранк и заснул, а снилось ему то, чего не снилось уже много дней, – памятник герцогу Энрадеру, кроваво‑красная луна над городом, корявая палка и ночной горшок заместо оружия и, конечно, жуткие кошки.

Как живые становятся мертвыми, так и из мертвых обратно получаются живые и блуждают по различным телам сообразно достоинству своих нравов.
Иоанн Солсберийский. Поликратик, или О забавах света и заветах философов

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,
в которой происходят события чудесные и даже волшебные

Как правило, в темноте и тишине человек совершенно не ориентируется во времени, а соответственно и предаваться сну может крайне долго.
Когда Хаиме Бофранк проснулся, то вначале не вполне осознал, где находится. Члены его затекли от неудобного лежания, шпага откатилась в сторону, и он с трудом нащупал ее рукою; также ощупью он нашарил спички и зажег одну, дабы осмотреться.
За прошедшее время ничего вокруг не изменилось. Спутники субкомиссара спали кто как на охапках соломы, лишь монах‑узник бодрствовал. Бофранк поднял клочок соломы и поднес к огню; когда солома занялась, он положил ее на пол и пересчитал оставшиеся спички – таковых оставалось лишь полтора десятка без одной. Пока огонь не угас, Бофранк отворотился от монаха, к которому полного доверия все ж не имел, и наскоро провел ревизию всего, что имелось с собою.
Помимо упомянутых уже спичек, снаряженных патронов для пистолета и разных мелочей, без каковых Бофранк обыкновенно не мог обходиться в дороге, он обнаружил подарок Гаусберты – фигурку кошки.
– Вы сами поймете, как ее использовать, – сказала тогда девушка. Маленький костер погас, а Бофранк все сидел, сжимая в кулаке вырезанную из дерева фигурку.
– Хире Бофранк, – позвал его монах.
– Что вам угодно, брассе Эмон?
– Пока все спали, у двери поставили еду, хире Бофранк.
– Значит ли это, что прошел один день?
– Ничуть. Вероятно, они не хотят, чтобы узники здесь могли определять время по приносимым трапезам, оттого приносят пищу в разное время и с разными промежутками. Я довольно скоро понял это, ибо тоже пытался вести календарь таким образом.
Бофранк помнил, где находится дверь, и, спрятав подарок Гаусберты, двинулся туда, выставив перед собою руки, пока не уперся в холодное дерево. Нащупал он и заслонку, через которую подавали еду, – она находилась примерно на уровне колен и свободно болталась на ременных петлях, но в открывавшееся отверстие также не поступало света – в коридоре за дверью не горел ни один факел.
Нашарив большое блюдо с едою и кувшин, субкомиссар вернулся к стене. Монахи не стали идти противу своих правил – на блюде лежали куски сухой рыбы, совершенно безвкусные и чрезвычайно твердые, и мало чем отличавшиеся от них по крепости сухари. На каждого узника полагалось по сухарю и по кусу рыбы, в кувшине же оказалась вода, чуть затхлая и слегка солоноватая на вкус.
К Бофранку довольно резво подполз монах и, получив свою порцию, вернулся в угол. Субкомиссар слышал, как он там чавкает и шуршит соломою, как бормочет что‑то себе под нос, и заключил, что бедняга за время заточения все же несколько повредился в рассудке.
Сам же Бофранк съел рыбу и хлеб, сделал несколько больших глотков воды (тут некстати припомнилось пиршество в «Королевском горне») и вернулся к размышлениям, порожденным кошачьей фигуркой. Не наступило ли то время, когда недурно ему воспользоваться подарком?
И тут само собою в голову пришло:

– Именем Дьявола да стану я кошкой
Грустной, печальной и черной такой,
Покамест я снова не стану собой…

Уж не это ли имела в виду девушка? Она ведала, что Бофранку известны слова обращения…
Что ж, отчего бы и не попробовать? Бофранк прислушался – монах все еще чавкал и бормотал, остальные же, судя по доносившемуся мерному дыханию, мирно почивали.
Вынув фигурку из кошеля и поднеся ее к самому лицу, субкомиссар прошептал чуть слышно:

– Именем Дьявола да стану я кошкой
Грустной, печальной и черной такой,
Покамест я снова не стану собой…

Поразительная трансформация, которая произошла с Бофранком в следующий момент, едва не заставила его вскрикнуть; не успел субкомиссар опомниться, как уже твердо стоял на полу на четырех лапах, а вокруг в беспорядке лежала его скинутая одежда. В темноте Бофранк видел теперь значительно лучше, но охвативший его испуг не дал возможности осознать пользу новоприобретенных умений. Некоторое время он так и стоял, застыв без движения и втягивая ноздрями воздух. Запахи в нем ощущались также с новою силою.
Как бы там ни было, но Бофранк довольно быстро пришел в себя. Он сделал несколько мягких шагов, привыкая к четвероногому состоянию, и не мог не отметить плавности движений. Тут же посетила его еще одна мысль чрезвычайно интимного свойства, и субкомиссар в беспокойстве оглянулся – но нет, страшного не случилось, и, как и положено, Бофранк обратился в кота, а не в кошку, чему были весьма весомые свидетельства. Субкомиссар даже улыбнулся, но тут же понял, что с теперешней бедной мимикой ему сделать этого никак не возможно.
Сколько длится действие заклинания, Бофранк не знал. Не знал он и способа обернуться обратно, о чем догадался только сейчас, но слова «покамест я снова не стану собой» подсказывали, что в свое время это непременно произойдет. Не тратя более ни минуты, субкомиссар пробежал к двери, подпрыгнул, вцепился когтями в край отверстия, головою толкнул заслонку и очутился в коридоре.
Как уже было сказано, темнота более не была ему преградою, скорее наоборот – черный словно смоль кот не мог быть замечен никем. Нужно сказать, никто его и не высматривал. Единственный обнаруженный далее по коридору монах‑стражник с алебардою дремал, положив голову на стол.
Бофранк не знал дороги и потому на первой же развилке отправился куда глаза глядели, а именно налево. И, как оказалось, поступил верно, ибо тут же услыхал голоса.
– Нет ли вестей, фрате? – спросил некто с надеждой.
Второй – несомненно, настоятель Фроде – отвечал:
– Нет, и я не ведаю, что тому причиной… Наш добрый друг вот уже столько времени не подавал о себе вестей, что я страшусь, как бы не приключилось непоправимого…
– Люди из столицы – не они ли тому виной?
– Кто знает? Потому я и счел за благо заключить их в узилище – а ну как добрый друг поимеет в них нужду? Предать их смерти мы всегда успеем, способов тому достаточно…
– Не смею более докучать вам, фрате. Мир вам.
– Мир вам, – отозвался Фроде.
Бофранк шмыгнул вдоль стены, стараясь держаться в тени, и увидал, как один монах удаляется по коридору, а второй – фрате Фроде – отворяет дверь кельи. Войдя внутрь, он затворил ее неплотно, чем и воспользовался субкомиссар во образе черного кота.
Убранство кельи составляли тонкий тюфяк, стол, табурет и светильник, а также несколько полок, на которых стояли книги и лежали рукописные свитки. Но не это поразило Бофранка, а начертание на каменной стене. То были давно известные ему два квадрата, выведенные темно‑красной краской, кошачье обоняние явственно давало понять, что это кровь. Человечья она была или же некоего скота, Бофранк определить уже не мог.
Забившись под стол, он внимательно уставился на настоятеля, который тем временем опустился на колени и воззвал, обращаясь к зловещим квадратам:
– Знака прошу! Совета прошу! Ибо страшусь я, как страшились Кальвинус Тессизский и Ойн из Кельфсваме, как страшились Биргельд Мейнский и Лирре из Ойстраате!
…Ибо помню, что если кто знает или слышал, что какие‑либо лица, живые или умершие, говорили и утверждали, что хороша секта та или другая, что духовная молитва есть божественное предписание и что в ней заключается все остальное. Ибо грешно, что молитва есть таинство внешнее. Грешно, что устная молитва мало значит. Грешно, что рабы божии не должны работать и заниматься мирскими делами. Грешно, что не следует повиноваться ни епископу, ни священнику, ни настоятелю, если он прикажет такое, что мешает часам духовной молитвы и созерцания. Грешно, что никто не может знать тайны добродетели, если он не будет учиться у проповедующих вредную теорию. Грешно, что никто не может спастись без молитвы, которую творят эти учителя, не исповедуясь им вообще. Грешно, что состояние возбуждения, дрожь и обмороки, случающиеся с ними, суть знамения любви божией и что через них познается, что они в благодати. Грешно, что совершенные не имеют нужды в творении добрых дел. Грешно, что можно видеть в этом состоянии сущность божию, если достигнуть известной степени совершенства.
Фроде бормотал перечень свой, уставясь на кровавый рисунок, и субкомиссар понял, что настоятель в смятении и боится прегрешений своих, вспоминая, какие заповеди уже нарушил и какие может нарушить в скором будущем. «Добрый друг», видимо, и был Шарден Клааке, бог весть чем потрафивший настоятелю и послушникам. Оный Клааке, стало быть, давно уже не являлся, что породило тревогу и волнения. Как сказал Альгиус, Клааке сейчас таится в междумирье, лелея и холя раны свои… Но Фроде про то, наверное, не знает, и озабочен чрезмерно – а ну как «добрый друг» более не вернется, что же делать тогда?
– Грешно, – хрипло шептал в исступлении настоятель, – что во время возношения святейшего таинства по обряду и необходимой церемонии следует закрывать глаза. Грешно, когда иные говорили и утверждали, что достигшие известной степени совершенства не могут видеть святых икон, слушать проповедей и слова божия, и поддерживали другие пункты этого вредного учения.
Грешно, если вы знаете или слышали о каких‑либо других ересях, в особенности что нет ни рая для прославления добрых, ни ада для злых. Грешно, что есть только рождение и смерть. Грешно, что есть некоторые еретические богохульства, как, например, не верю, не доверяю, отрицаю, – против нашего господа или против святых мужей и жен, прославленных на небе. Грешно, что имеют или имели приближенных духов, взывали к бесам и чертили круги; или спрашивали их и надеялись получить от них ответ. Грешно, что были колдунами и колдуньями; или заключили тайный или явный договор с дьяволом, смешивая для этого священные вещи с мирскими, приписывая созданию то, что принадлежит одному создателю. Грешно, что кто‑нибудь, будучи клириком или посвященным или постриженным монахом, женился. Грешно, что кто‑либо, не имея степени священства, служил обедню и совершал какие‑либо из таинств нашей святой матери‑церкви. Или что какой‑либо духовник или духовники, клирики, монахи, какого бы ни были они состояния, сана и положения, при таинстве исповеди, или раньше, или непосредственно после нее, по случаю исповеди, под предлогом и видимостью ее, хотя бы в действительности не производили исповеди, или хотя бы вне случая исповеди, но находясь в исповедальне или в каком‑либо другом месте, где происходит исповедь и которое предназначено и указано для этого, – обманув и давши понять, что они будут исповеданы, или слушая исповедь, побуждали или покушались побуждать некоторых особ, подстрекая и вызывая их на постыдные и бесчестные поступки, как с духовником, так и с другими, или имели с исповедницами неприличные и бесчестные разговоры.
Грешно, кто берется за вопросы и советы, тогда как все в этих делах лживо, тщетно и суеверно, и тем наносит ущерб нашей религии и вносит смущение в мир…
В величайшем смятении настоятель царапал грудь свою ногтями и стонал. Бофранк все так же сидел под столом; он проник в келью с единой целью – проведать, нет ли там Деревянного Колокола. Он не знал, как выглядит сей священный предмет, но полагал, что сумеет распознать его. Однако ничего даже отдаленно похожего в келье не обнаруживалось: здесь не было ничего, кроме книг и свитков. Вероятнее всего, Колокол забрал с собою Клааке, и находился он, таким образом, в междумирье. Это знание никак не обрадовало Бофранка, в то же время он сообразил, что начертанные на стене квадраты суть не что иное, как пресловутая дыра из сего мира в междумирье, посредством каковой и переправляется туда‑обратно Шарден Клааке.
Настоятель все бормотал и истязал себя, после чего повалился в изнеможении на тюфяк и тотчас уснул. Бофранк выждал немного, выбрался из своего убежища и, еще раз осмотрев со всем тщанием келью, выскользнул в коридор.
Он довольно скрупулезно осмотрел все закоулки его, но не обнаружил никаких выходов, кроме того, через который путники попали сюда. Внезапно Бофранк ощутил, что с ним происходит нечто необычное – то пропадал на мгновение обретенный дар зрения в темноте, то лапы сводило странной судорогой. Из этого субкомиссар сделал вывод, что время обращения назад в человека уже совсем скоро, и припустил обратно к месту заточения.
Пробежав мимо монаха‑стражника, который по‑прежнему спал, Бофранк почувствовал, что обращение вот‑вот произойдет. И только тут его осенило, что человек может сделать многое, чего не сделать слабому коту. Остановившись возле самой двери, он зажмурил глаза, а когда открыл их, то увидел себя уже в образе человеческом. Сразу же стало холодно – нет нужды говорить, что Бофранк был абсолютно наг. Дрожа от холода и волнения, субкомиссар вернулся к месту, где почивал монах. Упрекнуть стража в нерадивости было трудно – надежно запертые, пленники никак не могли выбраться наружу… Увидав на столе глиняный кувшин с питьем, Бофранк поднял его и со всей возможной силой обрушил на голову спящего.
Удар, противу ожиданий, оказался не столь уж громким. Глиняные обломки полетели в стороны, хлынула вода, и Бофранк еле‑еле успел подхватить падающую алебарду, которая, несомненно, наделала бы грохоту. Монах же лишь осел на своем сиденье, вырубленном прямо в камне коридора.
Связавши руки и ноги поверженного стража вервием, коим тот был подпоясан, Бофранк заткнул монаху рот куском его же сутаны. Ключи лежали близ; подхватив их и сняв со стены факел, Бофранк поспешил к дверям узилища и, отворяя замок, услышал, как его спутники в волнении переговариваются:
– …Неужто его умыкнули на допрос или расправу?
– Светите, светите, хире Альгиус… не может быть, чтобы его тут не было…
– Я здесь, друзья, – сказал Бофранк, входя. – Поторопитесь! Я сумел открыть дверь, но нам нужно выбраться наружу из подземелий.
– Но как вам удалось, хире Бофранк?! И почему на вас нет одежды?! – воскликнул в изумлении юный Фолькон. Бофранк не отвечал, поспешно облачаясь в свое разбросанное на полу платье; нашел он и фигурку кошки, которая лежала здесь же, ничуть не изменившись. Времени думать о том, дурно его деяние или же нет, от бога оно или от дьявола (что вероятнее), не было.
– Ведомы ли вам здешние ходы, брассе Эмон? – спросил Альгиус.
– Ведомы. Их, конечно же, охраняют, но я поведу вас туда, где охраны будет менее всего.
Выйдя в коридор первым, Бофранк огляделся и прислушался. Вокруг царила тишина; тревоги никто не поднял, на что субкомиссар, собственно, и надеялся. Брассе Эмон делал знаки, приглашая остальных идти вслед за ним далее по коридору. Миновав несколько запертых дверей, они остановились перед круглой дырою в полу, куда вела грубая деревянная лестница. – Сей путь выведет нас к морю с иной стороны утеса, – сказал монах, указывая рукою вниз. – Если там и есть стражники, то один или два. Обычно этим путем ходят желающие рыбачить; там есть небольшая гавань, а в ней – рыбацкие лодки.
Большей удачи никто не мог ожидать. Первым в дыру с факелом в руке полез субкомиссар, который до сих пор не мог успокоиться от неожиданного своего геройства. Лестница качалась и поскрипывала под ногами, угрожая рассыпаться, но следующий за Бофранком монах успокоил его, сказав, что сие дерево куда крепче железа.
Короткий коридорчик вывел их к очередной запертой двери, подле которой стоял монах и выглядывал в прорезанное наружу оконце. Он не успел ничего сказать, как Оггле Свонк – кто бы мог ожидать от него такой прыти! – тут же вонзил в брюхо монаха свой книфе. Альгиус тем временем зажал умирающему рот рукою, и монах умер безмолвно. Юный Фолькон взирал на происходящее с некоторым ужасом, брассе Эмон же заметил с сожалением:
– Имя ему было брассе Диогенис. Не худший человек из всех, коих я знал.
Отворив дверь, закрытую на простой засов, они вышли наружу, где стояло не то раннее утро, не то поздний вечер. В сумерках неотчетливо просматривалась тропинка, круто спускавшаяся вниз, к полукруглой гавани, с краю которой привязаны были несколько лодок разной величины.
Было решено взять среднюю, в коей без труда поместились все пятеро. В небольшом бочонке имелся запас воды, а хранившиеся тут же сети позволяли надеяться на некоторую добычу в пути. На весла сели Оггле Свонк, монах, Альгиус и юный Фолькон, Бофранк же оказался за рулевого.
С тем и отбыли.

Умилостивить господа – дело не последнее, когда отправляетесь вы в странствие. А коли не сделали, не пеняйте.
Адольф Сезейн

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,
в которой описывается нелегкое путешествие беглецов по бурному морю, закончившееся довольно трагично

Паруса на лодке не было – монахи, по словам брассе Эмона, рыбачили недалеко от берега и довольствовались веслами. Не было парусов и на иных лодках, так что погоня, коли таковая случится, находилась бы в тех же условиях, что и беглецы; если же учесть, что их исчезновения никто не заметил, разыскать одинокую лодку в открытом море не представлялось никакой возможности.
Остров все уменьшался, благо гребцы старались изо всех сил. Светало – стало быть, побег состоялся под утро. Море выглядело спокойным, но Бофранк с тревогою думал, что случится, коли погода переменится.
Направление по солнцу определял Альгиус. Он поведал, что коли остров остался к югу, то им следует плыть на север, тогда никак не миновать земли. Сколько мог занять переход, составлявший для большого корабля день, никто не знал, да об этом и не думали. Воду решено было расходовать с великим бережением, но жажды покамест никто и не испытывал.
К полудню солнце пекло столь нещадно, что все, кроме монаха, разоблачились по пояс. Сие зрелище напомнило спутникам об их чудесном освобождении, и Фолькон спросил:
– Не расскажете ли вы, хире Бофранк, как удалось вам выбраться наружу?
– Я не хотел бы говорить об этом, – сказал Бофранк. – Тому есть множество причин, просто радуйтесь, что мы на свободе.
Однако Фолькон не унялся и принялся обсуждать с Оггле Свонком возможности тела человеческого, причем Свонк припомнил, как некий его собутыльник в свое время вынужден был пробираться через дымовую трубу, что сделал, обнажившись и облившись постным маслом. Таковое толкование вполне устраивало субкомиссара, и он не стал прекословить.
Альгиус, напротив, греб молча. Бофранку показалось, что толкователь догадывается о происшедшем, но разбегавшиеся в разные стороны глаза Альгиуса не позволяли даже приблизительно понять, что за мысли посещают его.
Монах же строил планы касательно того, как вернуть братию на путь истинный, и намеревался, самое малое, посетить кардинала, дабы поведать ему о непотребствах, творящихся в обители.
– Что может ждать фрате Фроде и остальных, коли признают их впавшими в опасную ересь? – спрашивал он.
– Плаха и костер, – отвечал Бофранк. – Однако допрежь того нам нужно вернуться невредимыми.
– Господь поможет и направит нас, – убежденно сказал монах. – Иначе и быть не может. Но что более прочего волнует меня, так это судьба святыни, что обретается ныне невесть в чьих руках.
Увы, Бофранк вынужден был признать, что плавание их на Брос‑де‑Эльде плодов не принесло. Деревянный Колокол, потребный для всех последующих планов, так и не попал к ним в руки, разве что Бофранк знал теперь, где находится прореха в междумирье, коей пользуется Шарден Клааке.
Немного после полудня монаха сменил на веслах Бофранк, не слишком в этом преуспевший вследствие увечных рук своих. Лодка сбавила ход, ибо остальные гребцы также заметно притомились. Монах, дабы не пребывать в праздности, забросил сеть и тут же вытащил двух небольших рыб с зеленою чешуею. Приготовить их должным образом не имелось возможности, потому улов разделили и съели сырым. Бофранк подумал, что подобной гадости прежде не пробовал, но кто знает, что может стать их пищею уже к вечеру, тем более что монах уже который раз забрасывал сеть вотще.
К вечеру солнце скрылось за тучами, излившими на море и на одинокую лодку мелкий теплый дождь. Пресною водою следовало дорожить, но посудины для ее сбора не имелось, и все пятеро пили, подняв лица к небу и широко раскрыв рты.
Ладони, не привыкшие к веслам, покрыли кровавые пузыри, которые тут же полопались и стали причиной невиданных страданий. Держались лишь Оггле Свонк, которому гребля была не в новинку, и монах, много лет изнурявший себя трудами. К темноте гребли лишь они вдвоем, тогда как остальные отдыхали, перемотав ладони кусками платья.
Дождь утих, затем вовсе перестал. Море вокруг стало на диво спокойным и сияло изнутри легким зеленоватым свечением. Вдалеке плескались рыбы или иные морские существа, но сеть снова вернулась пустой.
Бофранк, устроившись на скамье поудобнее, забылся тяжким сном, который был жестоко прерван лавиной воды. Открыв глаза, субкомиссар обнаружил, что хрупкое их суденышко сотрясают набегающие и все усиливающиеся волны.
– Идет буря! – крикнул Альгиус.
Вцепившись в борта и скамьи, беглецы покорно ждали своей участи. Альгиус, правда, и в буре нашел выгоду, сказавши, что она несет их к северу со скоростью гораздо большей, нежели обеспечили бы весла. Радости в том было, однако, мало, а вот страху – предовольно.
Покамест лодка держалась, но волны то и дело перехлестывали через борта. Оггле Свонк вычерпывал воду капюшоном, но она все прибывала, отчего лодка постепенно оседала.
– Я не умею плавать, – поведал в смущении юный Фолькон.
– Я тоже, – отвечал Альгиус. – Но лодка не должна потонуть совсем; коли ее перевернуть, мы можем держаться за нее и плыть рядом!
Перевернуть лодку не решились, положив сделать это, когда иного выхода уже не будет. Над самой головою сверкала молния, вновь обрушился дождь, и Бофранку почудилось, что спасения нет. Разделяли его мрачные мысли и другие; монах усердно молился, взывая к господу, юноша же сидел с лицом печальным, и по щекам его стекали капли дождевой и морской воды, но скорее всего слезы.
Так продолжалось до утра. Чуть только над морем забрезжили первые лучи света, буря поутихла. Беглецы с волнением переглядывались, не веруя в спасение. Лодка почти до середины наполнилась водою, все промокли до нитки, но ужасы прошедшей ночи отступили, дав место слабой надежде на спасение.
Напившись воды из бочонка, Бофранк поблагодарил бога за усмирение вод. Тут Альгиус приметил в небе чаек и спросил, нельзя ли подстрелить одну из пистолета. Фолькон и субкомиссар проверили свои запасы, но, к несчастью, и порох в кисете юноши, и патроны Бофранка насквозь промокли. Птицы словно в насмешку кружились над самой лодкой, пронзительно крича.
– Насколько помнится мне, присутствие птиц предвещает близость суши, – сказал Альгиус, но, как ни тщились беглецы, ни единого признака таковой не увидели.
Монах снова попробовал рыбачить и на сей раз вознагражден был небольшой полосатой рыбкой. Каждый получил кусочек величиною с полмизинца, и эта малость только раздразнила аппетит. Спустя некоторое время неподалеку от лодки вынырнула морская корова, и Бофранк вновь посетовал на негодные патроны. Альгиус утешил его, ибо употребить столь крупное животное в пищу, находясь в полузатопленной лодке, все одно невозможно.
Солнце указывало на то, что путь лежит в верном направлении. Вновь взялись грести. Боль в израненных ладонях притупилась, да и весла оставалось лишь два – другие два оказались утраченными во время ночной бури, – оттого гребли по очереди.
Успокоившееся было море вновь взволновалось, когда светило поднялось в зенит.
– Видно, господь в самом деле прогневался на нас, – сказал смиренно монах. Так или же нет, но в этот раз буря набросилась на суденце с силою, куда как превышающей ночную. Почти сразу потеряны были два других весла, унесло и бочонок с водою. Небо сделалось почти черным, его раздирали вспышки молний, яростно грохотал гром, и приникшие к жалкому куску дерева люди ничего не могли поделать себе во спасение…
– Смотрите! – вскричал в ужасе монах, указывая перстом вдаль. Бофранк повернулся и обомлел, увидев, как на лодку накатывает новая волна – высотою с Фиолетовый Дом, пенная и грозная. Никто не успел более ничего сказать, как чудовищный удар подбросил лодку едва ли не к самым небесам; борт вырвался у Бофранка из рук, и субкомиссар почувствовал, как погружается в морскую бездну. Забив руками и ногами, Бофранк попытался всплыть, и это ему удалось. Средь брызг и клочьев пены разглядел он толкователя – совсем неподалеку тот цеплялся за большую доску, оторванную, верно, ударом волны от утлого суденышка. Альгиус замахал рукою, призывая Бофранка. Сделав несколько отчаянных движений, субкомиссар подплыл к нему и тоже уцепился за спасительный обломок.
– Где же остальные?! – возопил он, выплевывая жгуче‑соленую воду.
– Нас разбросало в стороны! – крикнул в ответ Альгиус. – Лодка рассыпалась, но мне кажется, берег совсем недалеко! Слышите, как шумит о скалы прибой?
Однако в сплошном грохоте Бофранк не слышал ничего.
– Скиньте сапоги! – посоветовал Альгиус. – Они тянут вас вниз! Скиньте все, что есть на вас!
Бофранк попытался снять один сапог, но сорвался с доски и едва не утерял ее из виду. Альгиус, ухватив за ворот, вернул его назад. С горем пополам субкомиссар освободился наконец от обуви и куртки, штанов же с поясом снимать не стал. С особенным сожалением расстался он с тяжелым пистолетом; кошель же с подарком Гаусберты остался висеть на поясе.
Тщетно надрывали глотку Бофранк и Альгиус, пытаясь разыскать своих спутников. Ни юный Фолькон, ни Оггле Свонк, ни монах не показались среди волн. Бофранк терял силы, ибо крепость телесная еще не вполне вернулась к нему. Толкователь поддерживал его, как мог, и даже стихами:
– Ладно бы нам спастись, да поудачней! А то ведь бывает, что:

…тем я полностью задрочен,
Что, в дом войдя, насквозь промочен
Дождем, узнал, что корм был сочен
Коню, но весь свиньей проглочен;
Вконец же душу извело
С ослабшим ленчиком седло,
Без дырки пряжка и трепло,
Чьи речи сеют только зло!

– Вы хотите сказать, что желаете не просто спасения, а спасения самого удачного? – удивился Бофранк.
– А что нам проку, попади мы в безлюдное место, откуда до первого дому десять дней пути? Слыхал я, что некий капитан, потеряв в шторм судно, попал на остров сродни Брос‑де‑Эльде, но без единого обитателя. Там он прожил ни много ни мало двадцать лет, и только потом обнаружили его рыбаки. Сей капитан, ранее человек весьма образованный и воспитанный, к тому времени разучился говорить, только прыгал и скакал, крича бессвязно, и даже самые простые навыки людские утратил, так что совсем не мог себя обиходить. Посему я и хотел бы, коли уж спасаться, то быть выброшенным волнами прямо напротив прибрежной харчевни либо у домика рыбацкой вдовушки!
Бофранк слабо улыбнулся в ответ, ибо был премного опечален потерею спутников своих. Поудобнее перехватил он доску, дабы не соскользнуть ненароком, и тут почувствовал под ногами песчаное дно.
– Хире Дивор! – вскричал он с необычайной радостью. – Берег уж близко!
– В самом деле, – сказал Альгиус, отпуская спасительную доску. – Вот и скалы; однако место неприглядное, насколько могу я судить…
И они побрели к черневшим в отдалении утесам. Обессилевший Бофранк несколько раз падал, и толкователь хватал его за пояс и весьма неучтиво волок. Выползши на каменистый берег, оба упали и лежали рядом, тяжело дыша и не веря в спасение.
По‑прежнему было темно, словно ночью, бушевал ветер, волны дробились о скалы с пушечным грохотом, но самое страшное было уже позади.
– Где мы оказались? – спросил Бофранк.
– Не могу даже предположить, – отвечал Альгиус, помогая субкомиссару подняться. – Всякое видал я в жизни, но ни разу не сносил такого… Дрянной упырь, ведь это он виноват! Его милостью сел я на корабль, его милостью обретался – пусть и недолго – в подземелье монашеском, его милостью едва не утоп во время бури! Отплачу же я ему!
– Попервоначалу нам бы добраться до жилья, – сказал Бофранк. О жилье тем временем вокруг ничего не напоминало. Отвесной стеной вставали впереди скалы, все так же грохотал прибой, и не было ни малейшего суждения в голосе, в которую сторону идти?
– Пойдемте вправо, – решил Альгиус. – В самом деле, чем это направление хуже иного другого?

И, поддерживая друг друга, давешние беглецы побрели навстречу судьбе.
И стали они искать воспомоществования, и было им сказано: «Обрящете, но не ранее того, как будет вам знак».
Отард де ла Овъен

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,
в которой наши герои обретают кров и стол, а еще повествуется об их возвращении в столицу и событиях, там происшедших

Бедный рыбак, чья хижина обнаружилась уже к вечеру, был как громом поражен, когда на пороге своем увидал двух мужчин, полуобнаженных и израненных. Не будучи глуп, он тотчас понял, что не иначе как недавняя буря стала виновницей их появления. Вопреки мечтам Альгиуса, это был одинокий старик, а никак не рыбацкая вдовушка, но несчастному толкователю сейчас было не до тонкостей. Уложив спасшихся на жидкие тюфяки из морской травы, хозяин хижины разогрел жидкую рыбную похлебку и влил каждому в рот по нескольку ложек. Впавшие в забытье Бофранк и Альгиус тут же очнулись – один сразу, другой спустя некоторое время – и принялись расспрашивать, куда же они попали.
Оказалось, что жалкий обломок лодки прибило к южной оконечности мыса Гильферд.
Бофранк не знал здешних мест, но Альгиус поведал, что повезло им несказанно – мыс сей длинен и узок, и, проскочи они левее или правее, кто знает, пришлось ли бы им еще когда‑либо в жизни отведать рыбной похлебки. Оная, кстати, показалась Бофранку вкуснейшим из яств, что он когда‑либо вкушал. Альгиус также не чинился, посему хозяйский котелок опустел на глазах.
Старый рыбак, которого звали Ацульд, выразил скромный интерес по поводу того, что за люди хире и куда они хотели бы направиться. Бофранк счел за благо соврать, сказав, что они – пассажиры корабля, разбившегося ночью о рифы, направиться же им лучше всего в ближний поселок или город. Таковым, по словам Альгиуса, был Кельфсваме, небольшой порт, славный также особенно прочной глиняной посудою.
– Ежели вам угодно, я могу отвезти вас туда на повозке, – предложил радушно старик, смекнув, очевидно, что чем ранее хире доберутся до дому, тем скорей он сможет получить некоторое вознаграждение. Бофранк поблагодарил Ацульда и в качестве задатка вручил ему серебряный перстень, коий снял с пальца. Сделать это ему удалось с известным трудом, ибо палец распух от морской воды и был покрыт ранами от полопавшихся кровавых мозолей.
Ехать решили утром, ибо пока что ненастье не утихало и небольшую хижину рыбака то и дело сотрясали порывы ветра. Спать легли здесь же, на травяных тюфяках, и не стоит, наверное, сомневаться, что ложе сие было для Бофранка и Альгиуса мягче любой перины.
Наутро бури словно и не бывало. После завтрака, состоявшего из все той же похлебки, старый Ацульд запряг двух ледащих с виду лошадок в простую повозку. Ни рессор, ни мягких подушек в ней не имелось, но Бофранк был в том состоянии, когда подобные мелочи незаметны. Альгиус же изыскал у старика немного крепкого вина – рыбак производил его из особого вида водорослей, в результате чего получалось зеленоватое пойло с омерзительным запахом. Бофранк не смог сделать и глотка, жизнерадостный же толкователь осушил изрядно и теперь настроен был фривольно и игриво.
– Негоже так веселиться, – попенял ему Бофранк, когда тот затеял рассказывать нескромную историю об одной белошвейке. – Как вы помните, только вчера погибли наши спутники, среди которых как минимум один был человеком достойным и к тому же совсем еще юношей.
– Что проку горевать? – отвечал на это Альгиус.

– Как те, кто горем сражен,
К жестокой боли хранят
Бесчувствие, рот их сжат,
Исторгнуть не в силах стон, –
Так я безгласен стою,
Хоть слезы мне сердце жгут,
И скорби этих минут
Еще не осознаю.
…Что ни сделай – все невпопад
Будет – слез потому не лью.

– Но вы далеко не безгласны стоите, – сказал Бофранк.
– Так и есть. Но каждый скорбит по‑своему, не так ли? Да и полно вам убиваться – может случиться, что и юный наш друг, и жулик‑пройдоха, и монах спасены так же, как и мы, и сейчас либо ищут пути в город, либо завтракают рыбною похлебкою, столь знатной в этих краях.
– Хотелось бы верить в это, но сердце подсказывает мне, что никого из них я уж не увижу…
Как бы там ни было, но путь в Кельфсваме занял совсем немного времени. Распрощавшись со стариком Ацульдом и пообещав ему переслать награду с нарочным, Бофранк и Альгиус направились к здешнему бургмайстеру, дабы тот предоставил им карету или иное средство передвижения. За отсутствием у них одежды старый рыбак дал страдальцам свои ношеные рубахи, и в ратуше поначалу ни о какой аудиенции с бургмайстером и говорить не желали.
– Пошли прочь, – рявкнул чиновник с брюхом столь огромным, что грейсфрате Баффельт в сравнении с ним поражал бы стройностью. – Бродяг вроде вас велено сразу слать в каменоломни, так что будьте благодарны, что не делаю сие тотчас же.
– Ах ты пес, – сказал в ответ Бофранк со всей возможной чванливостью. – Ведаешь ли ты, кто перед тобою?!
– А за разговоры такие велю вас выдрать! – вскричал чиновник, но Альгиус тут же отпустил ему немалую оплеуху.
– Вот мой значок, – небрежно заметил Бофранк, в душе возблагодарив бога, что не выбросил в море пояса с кошелем, в котором значок и хранился. – Ведаешь ли, что означает он?
Чиновник, без сомнения, ведал и потому незамедлительно проводил обоих к бургмайстеру. Последний оказался человеком грамотным и сметливым, распорядился принести обед, вина и заложить его личную карету.
– Могу ли узнать, что привело в наши убогие края столь высокую персону? – спросил он осторожно, угощая Бофранка трубкою. Альтиус уже выпускал клубы дыма, между делом разглядывая собрание книг в кабинете бургмайстера.
– Волею случая я оказался здесь после кораблекрушения, – уклонился от ответа Бофранк – К сему хотел спросить – не обнаружено ли на берегу других спасшихся или, упаси боже, мертвых тел?
– Таких сведений у меня нет, – покачал головою бургмайстер. – Но погодите горевать – со вчерашней ночи прошло совсем мало времени, быть может, те, о ком вы сокрушаетесь, еще появятся в городе. Поелику вы уезжаете, я готов отписать вам в столицу, коли что узнаю, – оставьте мне для того адрес.
Обед оказался превыше всяких похвал, как и вино. Помимо того, бургмайстер велел доставить новое платье – без особенных затей, но вполне приличное, а также обувь. Бофранк пообещал бургмайстеру всяческое содействие, буде у того явится зачем‑то нужда в столице, а Альгиус растолковал рассказанный бургмайстером за обедом сон, из коего выходило прибавление в деньгах. Расстались они приятельски, чему способствовала и новенькая карета с уютным салоном.
– Алим Паломник, – сказал Альгиус, когда карета выехала за пределы города, и достал из‑под одежды небольшую книжицу в занятном переплете, на котором там и сям резвились невиданные звери и птицы. – «Повествование о скаредных варварах и прочих вещах, внимания достойных». В лавке она стоит весьма дорого, да и найти ее – великий труд, а бургмайстеру совсем ни к чему.
Бофранк на это лишь покачал головою.
В столице Бофранк оставил карету с Альгиусом у крыльца Фиолетового Дома, а сам тотчас поднялся к грейскомиссару. Фолькон встретил его с тревогою и сразу же спросил:
– Где сын мой, хире Бофранк? Что случилось с ним? «Вепрь» не вернулся, и я готов к самому худшему…
– Я не могу сказать вам ничего сколь либо определенного, хире грейскомиссар, – отвечал Бофранк со всей честностью. – На острове мы были заточены в подземелье, ибо тамошний настоятель впал в опасную ересь и планы его весьма загадочны и зловещи… «Вепрь», как я полагаю, захвачен и потоплен монахами, что такоже впутаны в заговор. Но нам удалось бежать, причем сын ваш выказал недюжинную смелость… Мы похитили лодку, на коей и отправились в опасное путешествие, но во время бури она была разбита, и мы потеряли друг друга из виду… Я посоветовал бы вам отправить на мыс Гильферд людей, чтобы они поискали и поспрашивали по деревням; бургмайстер же тамошний обещал мне отписать сразу же, как только появятся известия о новых людях, потерпевших кораблекрушение.
Фолькон, пораженный сказанным, молчал в душевной тоске.
– Я хотел бы навестить сейчас грейсфрате Баффельта, – сказал субкомиссар. – На остров надобно послать латников, пока не случилось непоправимое. Дела, что творятся там, темны и богопротивны.
– Делайте, что считаете нужным, – убито отмахнулся Фолькон.
Грейсфрате Баффельт уже знал о прибытии Бофранка и встретил его внизу, у ворот своего дома. Субкомиссар не стал откладывать с рассказом и тут же сообщил обо всем: и об исчезновении Деревянного Колокола, и о темнице, в которой им пришлось побывать, и о настоятеле Фроде. Напоследок он выказал интерес по вопросу, был ли Фроде люциатом, – с некоторых пор Бофранк позволял себе запросто говорить о таких вещах с Баффельтом, ибо запретных знаний в нем накопилось преизрядно: одним больше, одним меньше – что считать?
– Никоим образом, – отвечал Баффельт. Они сидели на скамье под сенью жасминового дерева, но субкомиссар ощущал лишь тяжелый запах пота и волнения, исходивший от толстяка. – Фрате Фроде был тем, кто именуется верным слугой господа. И никогда бы не подумал я, что можно чем‑то совратить его с пути истинного…
– Выход я вижу только один: взять монастырь штурмом, пока Клааке исчез и не стремится в наш мир.
– Это будет трудно сделать, – промолвил Баффельт, рассуждая вслух. – Монастырь сей укреплен самой природою куда лучше иной крепости. Не знаю, как нам поступить… Боевые корабли и латников я, без сомнения, получу, стоит лишь поведать о гнезде опасной ереси, поразившей обитель господню…
– Настоятель Фроде в смятении, – сказал Бофранк, – и может статься, монастырь сдадут нам без бою. Самое главное – узнать, где Деревянный Колокол и сам Клааке. Я уже справился – убийств, подобных тем, что творил упырь, давно уж не было, и девушек по имени Роза среди убиенных тоже нет ни одной.
– Хорошо, хире Бофранк. Я добуду войско и сам поплыву с ним. Ужасна сила, что может быть выпущена на волю, и нет мне прощения, ибо я был одним из тех, кто срывал запоры… Сколько ошибок сделано! Пора исправлять хоть малую толику.
Субкомиссар ушел, оставив толстяка в горестных размышлениях. Сейчас он более всего хотел вернуться к себе домой.
Ольц в отсутствие хозяина содержал комнату в приличии и чистоте. Завидев Бофранка, он сейчас же доложил, что хире Жеаль просил известить, когда хире Бофранк прибудет.
– Так пошли гонца, – велел Бофранк, с наслаждением валясь на постель в чем был. За монетку к Жеалю был послан мальчишка из лавки зеленщика, каковой вскоре вернулся на запятках экипажа, из нутра коего споро выпрыгнул Проктор Жеаль.
– Рад видеть тебя в добром здравии, друг мой Хаиме! – воскликнул он, едва переступив порог. В ответ Бофранк показал израненные свои ладони и со вздохом сказал:
– Я‑то вернулся и, можно сказать невредим. Но юный Фолькон и Оггле Свонк… их нет со мной. Живы ли они – того не ведаю, хотя и надеюсь на лучшее. Скажу также, что утратил в морской пучине мои перчатки и пистолет, без коего не могу обходиться. Поможешь ли ты мне раздобыть второй такой?
– Трудно сие, но выполнимо… Дай только срок, друг мой Хаиме, и арсенал твой будет в порядке. Но расскажи же подробнее, что же случилось с вами в путешествии?
– Так слушай же…
И Бофранк поведал о выпавших на их долю злоключениях, ничуть не приукрасив своего рассказа.

Велика мощь в членах тела, лишь бы хватило ее у вождей.
Никколо Макиавелли. Государь

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ,
в которой описан штурм острова Брос‑де‑Эльде и проистекшие из этого последствия

Как и обещал грейсфрате, в его распоряжение выделены были два сорокапушечных военных корабля именами «Святой Хризнульф» и «Седрикус Великий», на которые погрузились пять сотен латников с мушкетами.
Бофранк и грейсфрате Баффельт находились на «Святом Хризнульфе», там же обретался и Альгиус. Толкователю отведена была каюта, из которой он не выходил с момента отплытия; Баффельт также всем своим видом выказывал, что не желает иметь Альгиуса поблизости, однако причина столь очевидной взаимной нелюбви от Бофранка была сокрыта.
Впрочем, как и юный Фолькон, при воспоминании о котором сердце Бофранка сжималось от жалости, грейсфрате совершенно не выносил качки и страдал на своем ложе.
Бофранк навестил Альгиуса и не удивился, обнаружив того вкушающим вино.
– Кем я только не был! – воскликнул толкователь, глядя сквозь корабельное оконце на голубые волны. – Школяром, лекарем, книжником, гадателем, едва ли не колдуном, затем мореходом… теперь вот я – воитель, и скоро будут с гордостию слагать обо мне стихи:

Он бился яростно и зло.
Немало воинов легло
Под тяжестью его меча.
Иные корчились, крича
От страшной, нестерпимой боли.
Ей‑богу, в незавидной роли
Сегодня оказались те,
Кого уносят на щите.
Великолепнейшие латы
Изрублены, доспехи смяты,
Плащи изодраны в куски,
На лбах и скулах – синяки,
Расплющенный ударом шлем
На шлем и не похож совсем…

– Вы могли и не ехать, – возразил Бофранк. – Однако ж напросились сами, когда узнали, что решено захватывать монастырь.
– Я склонен рассуждать так: никогда не знаешь, что будет завтра, а посему каждое действо надобно рассматривать как поучительное. Война, может, и случится в скором будущем, все об этом говорят, но до нее еще недурно бы дожить. Тут же я могу лицезреть войну миниатюрную, для меня никоим образом не опасную. Разве нет?
– Все так, – подтвердил Бофранк.
– Но я солгу, – продолжал Альгиус, – если скажу, что во мне вовсе нет интереса к приятелю вашему упырю и его поганым проделкам. Без меня вам не справиться, я знаю это, и об одном прошу – коли выпадет нам победить, исхлопочите для меня достойное вознаграждение.
– Которое же? – спросил с интересом Бофранк.
– Того я и сам не знаю. Времени у меня предостаточно, уж что‑нибудь да придумаю. Пока же займите меня мудрой беседой… Или хотите, расскажу вам, отчего прозывают меня Собачьим Мастером?
– Буду благодарен, – отвечал Бофранк, – ибо давно сие мне любопытно.
– Дело вовсе простое, – улыбаясь, сказал Альгиус. – Надобно вам знать, что я родом из Поксхольме, а в тех местах повсюду полно диких собак. Бегают они не стаями, а всего лишь по нескольку голов, так что отбиться от них можно, коли владеешь палкою и умеешь с ней должным образом обращаться. Существует даже своеобразная школа палочной драки, каковую я в совершенстве постиг и, будучи еще неразумным школяром, применил однажды в пьяной драке. С тех пор и повелось… А вы‑то чаяли услыхать историю, леденящую кровь?
– Чего‑чего, а историй, леденящих кровь, я бы избегнул, – сказал Бофранк.
К острову корабли подошли засветло и стали на якорь в отдалении. Когда Бофранк появился на палубе, грейсфрате Баффельт уже стоял там со зрительной трубой, рассматривая безжизненные с виду скалы. Здесь же стоял капитан «Хризнульфа».
– Прикажите залпировать для острастки – ну как они перепугаются и сдадутся на нашу милость без бою, – велел ему Баффельт. Исполнение не заставило себя долго ждать. Повернувшись бортом, «Хризнульф» дал залп из десятка орудий, так что палубу заволокло сизым дымом, а у Бофранка заложило уши. На шум пальбы появился заспанный Альгиус.
– Близка ли победа? – спросил он, зевая.
Баффельт проигнорировал явление толкователя, субкомиссар же пояснил, что сие был пробный залп – в надежде пробудить в обитателях острова страх и вынудить их сдаться.
– Чего ж им сдаваться, – продолжая зевать, молвил Альгиус, – коли тех, кого не убьют, все одно сволокут на костер, а прежде того в пыточную.
– Можно объявить о помиловании, – предложил Бофранк, но грейсфрате помотал головою отрицательно.
– Каковы будем мы тогда?! – воскликнул он. – Мягкосердечие здесь неуместно, ибо еретиков следует карать, тем паче таких еретиков, что укрепились в монастыре в злонравии и попустительстве действу дьявольскому.
Тем временем монахи не выказывали слабодушия. Более того, в ответ на залп корабельных орудий монастырские бомбардиры ответили слабым, но метким выстрелом из единственной пушки, пробивши борт «Седрикуса».
– Забросайте их ядрами! – велел рассерженный Баффельт. «Седрикус», не дожидаясь приказаний, двинулся к острову, попутно обстреливая его. За «Седрикусом» устремился и «Хризнульф»; Бофранк испросил у грейсфрате зрительную трубу и отчетливо увидел, как ядра дробят скальный камень и разносят в щепки причал. Врезанные же в скалу ворота монастыря покамест оставались невредимыми.
– А хитро устроено, – сказал Альгиус. – Пожалуй, что без десанта ворот не сломать.
Капитан «Хризнульфа» словно услыхал слова толкователя и велел спускать шлюпки, которые тут же двинулись на веслах к берегу. В шлюпки погружены были небольшие осадные мортиры и легкие орудия на колесных станках, каковые могли пробить ворота прямой наводкою.
– Что же мы стоим?! – воскликнул Альгиус. – Вон спускают еще одну шлюпку, поторопимся же!
Бофранк имел при себе лишь шпагу и кинжал, а толкователь и вовсе был безоружен, но оба тут же бросились в шлюпку, расталкивая грузившихся туда латников.
– Предвижу, что штурм окажется не из легких, посему солдаты не станут чиниться с монахами, когда окажутся внутри, – пропыхтел Альгиус, занимая место на скамье. Ему было сунули весло, но вовремя разглядели благородного хире (каковым Альгиус, однако же, не был) и пустились в извинения.
– Ништо, – сказал Альгиус. – Плывите резвей.
События на берегу, куда уже добрались первые из спущенных на воду шлюпок, складывались тем временем довольно плачевно для нападавших. Монахи поражали латников меткими выстрелами из окон‑бойниц, пробитых в скалах, и атака захлебнулась, едва начавшись. Спаслись лишь те, кто укрылся за выволоченными на песок лодками; теперь они готовили мортиры.
Когда нос шлюпки со скрипом уткнулся в берег, Бофранк перемахнул через борт и, сделав несколько шагов, резво укрылся за большим камнем, торчавшим из песка. Рядом нашли прибежище Альгиус и некий молодой латник с выпученными от азарта и страха глазами.
– Дай‑ка, – потребовал Бофранк и бесцеремонно вырвал из его рук мушкет. То было оружие тяжелое и грубое, ни в какое сравнение не шедшее с многострельным пистолетом субкомиссара, обретавшимся ныне в морских глубинах, но все же в стрельбе Бофранк был сведущ. Осторожно выглянув из своего укрытия, он отыскал среди серого гранита едва заметную узкую стрелковую щель и даже разглядел в ней лысую голову монаха, изготовившегося к стрельбе. Первый же выстрел поверг защитника монастыря внутрь – то ли раненым, то ли убитым наповал.
Над головою свистели ядра. Монахи отвечали редкими выстрелами из довольно небольшой, судя по причиняемым повреждениям, пушки. Однако постоянный и меткий огонь из сокрытых бойниц не позволял приблизиться к воротам. И тогда корабельные пушкари перенесли весь огонь на них самое, в результате чего вначале отбили каменный козырек, прикрывавший вход, а потом выбили ворота напрочь.
– Беги, братец! – велел Бофранк, суя латнику несколько золотых. – Беги и кричи что есть мочи: «Бей еретиков! Во имя господа!» Коли добежишь живым, тебе зачтется, а коли ранят, то и подавно.
Латник поморгал глазами, круглыми и белесыми, ровно у порося, и тут же исполнил просимое. Ничего нет действенней в атаке, как пример подобной героической глупости, и Бофранк тут же увидал, как вослед за латником из‑за камней и лодок повыскакивали другие, устремляясь к воротам. Некоторые падали на бегу; бесформенные комья свинца, коим монахи палили из своих пищалей, и стрелы, пускаемые ими из луков, причиняли ужасные ранения, и крики раненых перекрывались хрипами и клекотом умиравших…
– Помните ли, что говорил вам?! – крикнул Альгиус в самое ухо субкомиссара. – Нам бы взять живыми настоятеля и кого‑либо из присных его! Что проку в мертвых телах, кои, конечно, можно заставить разговаривать… но лучше беседовать с живыми!
Под угасавшим огнем защитников монастыря Бофранк и Альгиус вбежали в ворота, оскальзываясь на крови и выпущенных наружу внутренностях. Дорога была им знакома, посему Бофранк тут же устремился к келье настоятеля. Из‑за поворота вывернул ражий монах с топором. У Бофранка не оставалось времени на маневр, и он попросту отмахнулся от монаха шпагою, хлестнув того лезвием по лицу. Монах с воплем отскочил и выронил оружие их рук.
Альгиус подобрал на ступенях чей‑то палаш и теперь приглядывал за тылами. Без каких‑либо затруднений оба добрались до двери в келью фрате Фроде. Шум выстрелов и лязг железа о железо по большей части доносились с верхних уровней, однако и тут лежало достаточно мертвых и впавших в беспамятство латников и монастырских насельников.
Толкнув дверь, субкомиссар обнаружил, что она заперта изнутри.
– Фрате Фроде! – крикнул он. – Отворяйте, если не хотите беды!
– Пусть я умру здесь, – глухо отвечали из‑за двери.
– Вернутся солдаты и взломают вход, тогда смерть ваша будет ужасной…
– Я всю жизнь изнурял себя, зачем же мне бояться боли и страданий теперь, накануне смерти?
– Спор наш, возможно, интересен с философской точки зрения, но я имею честь предложить вам сделку. Затем я прибыл сюда, – вступил в разговор Альгиус. Субкомиссар с недоумением посмотрел на толкователя, ибо не мог угадать его намерений.
– Кто вы? – спросил в ту пору настоятель.
– Меня зовут Альгиус Дивор, я всего лишь книжник и гадатель, бывший школяр, нынешний пьяница и сластолюбец. Я один из тех, кто бежал из вашей темницы, и со мною субкомиссар Хаиме Бофранк. Доверьтесь нам, фрате!
– Хорошо, – неожиданно сказал Фроде. Заскрежетали петли, дверь отворилась, и Бофранк с Альгиусом поспешили войти внутрь.
Настоятель был ранен мушкетной пулей в правое плечо. Неловкая повязка сползла, и на рясу сочилась кровь.
– Вижу, как рушится все, чему служил годами, – пробормотал он, невидящими глазами уставясь на Бофранка. – Все рушится, и рука моя бессильна. Наказание ли мне? Кара ли?
– Есть ли у вас мирское платье? – без обиняков спросил Альгиус.
– Уж не утаить ли меня хочешь ты, книжник и гадатель?
– Вывезти вас с острова целым и невредимым, вот что хочу я. Но в обмен вы скажете, где сейчас Деревянный Колокол.
– Я и не скрываю – он у доброго друга. А жизни я не алчу. Прегрешения мои велики, и поделом мне.
– Опомнитесь, фрате! – воскликнул Бофранк. – Добрый друг ввел вас во искушение, ибо не добр он вовсе. Я знаю о его возможностях, о сладкоречии и умении заманить во грех, ибо помню его еще человеком. В том, что вы поверили словам его, не вините себя, ибо мало кто отвратился бы…
– Еще раз вопию к небесам: все разрушено, что я творил, и для чего мне теперь жить? – спросил настоятель. Бофранк обратил внимание, что смотрит он на два квадрата, изображенные на стене, словно говорит с ними, а не с присутствующими… Что если Клааке слышит и видит их, хотя и не может пройти обратно?
Внезапно настоятель кинулся на Бофранка, схватил за горло и принялся душить. Тонкие пальцы единственной его руки с острыми длинными ногтями, казалось, стремятся проткнуть кожу. Альгиус попытался оттащить помешанного от субкомиссара, но не преуспел в этом; тогда он ударил Фроде рукоятью палаша по затылку, и настоятель ополз на пол.
Бофранк хрипел, растирая горло, не будучи в силах произнести хотя бы одно слово. Перед глазами его расплывались в стороны разноцветные круги, словно в детской игрушке со стеклышками, а грохот продолжавшейся битвы доносился словно сквозь толстую пуховую перину.
Субкомиссар пришел в себя только на свежем воздухе, на небольшом балкончике, куда выволок его Альгиус, который поведал, что связал настоятеля и уложил пока в комнате на тюфяк. Сражение к тому времени уже завершилось, и с балкона можно было видеть, как солдаты тянут за собой на веревках плененных монахов. Другая команда собирала тела павших, каковых оказалось предостаточно.
– Можете ли вы стоять на ногах? – спросил Альгиус. Субкомиссар кивнул, ибо говорить все еще не был в силах: горло болело, и даже слюну он мог проглотить не иначе, как ценой мучительного усилия. Когда же они вернулись в келью, то обнаружили там картину, повергшую обоих в оцепенение. Связанный настоятель лежал на полу с разрубленной головой, а над ним стоял давешний круглоглазый латник, очень довольный. Завидев Бофранка и Альгиуса, он крикнул радостно:
– Я умертвил еще одного! Достоин ли я дополнительной награды, благородный хире?

«Волшебник, чародей, предсказатель и все основные их виды составляют один круг».
Джордж Гиффорд. Беседа о мерзких дьявольских делах ведьм и чародеев

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ,
в которой повествуется о событиях последовавших за взятием острова Брос‑де‑Эльде, и о новых злоключениях Волтца Вейтля

Минул месяц. Лето сменилось осенью, лист пожелтел, дожди стали постоянными и холодными, и Бофранк коротал дни, просиживая их дома за книгами.
Поручения о ловле упыря никто не отменил, жалованье выплачивали исправно, а иной работой Бофранк обременен не был. Клааке, вероятно, продолжал таиться в междумирье, ибо никаких новых жертв не являлось. Третья роза беспокоила субкомиссара особенно, потому как с ее гибелью события пошли бы совершенно иначе.
Ни о юном Фольконе, ни о двух других спутниках Бофранка по бегству с Брос‑де‑Эльде не было вестей. Обо всем происшедшем, начиная со встречи с упырем и кончая перипетиями своего мореплавания, субкомиссар отписал Гаусберте, но ответа доселе не получил.
Грейсфрате Баффельт из взятия острова содеял целую летопись, но процесс над плененными монахами пока еще не состоялся; сами же еретики сидели в подземельях и были пытаемы, хотя Бофранк пребывал в уверенности, что ничего важного сказать они не могут, а тот, кто мог, сиречь фрате Фроде, пал жертвою нелепого усердия простодушного латника.
Книги, что столь прилежно изучал Бофранк, поставлял ему Альгиус. Толкователь проживал все там же и занимался все тем же; субкомиссара навещал он изредка и подталкивал притом к винопитию. Трактаты, что приносил Альгиус, содержания были самого разного, и Бофранк со скуки постигал премудрости чернокнижия, гаданий, астрологии, землеописания, фортификации и амурных дел.
Время понемногу подходило к такому грандиозному событию, каким обещала быть свадьба Проктора Жеаля. Состояться она должна была в доме отца жениха, старого Эктора Жеаля. Как уже говорилось, он был ювелир и торговец драгоценностями, человек происхождения довольно‑низкого, но разбогатевший еще в юности и оттого за давностию лет получивший признание и уважение в кругах самых высоких. Примечательно было, что хире Эктор не озаботился званиями и чинами, хотя иные на его месте в первую голову поспешили бы за ними.
Жеаль, как известно, также не отличался ни скаредностью, ни кичливостью. Еще в ученичестве раздаривал он налево и направо дорогие вещицы, ссужал деньгами наиболее бедных товарищей, не рассчитывая на возвращение долга, в харчевне нередко платил за всех скопом… Не утратил он сих достойных качеств и с годами, чего стоил хотя бы подаренный Бофранку пистолет.
Коль скоро уж припомнилась сия досадная потеря, то необходимо упомянуть, что спустя несколько дней после возвращения с Брос‑де‑Эльде субкомиссар получил с нарочным сверток, в коем содержался такой же многострельный пистолет, с чуть более удобной рукояткою и достаточным количеством снаряженных патронов в непромокаемом мешочке. Он был снабжен небольшой табличкой с выгравированными словами: «Другу моему Хаиме будет же он защитою». Как нетрудно догадаться, прислал подарок Проктор Жеаль, и Бофранку осталось лишь заказать перчатки наподобие тех, что у него были ранее.
Дом Жеаля помещался в богатом районе столицы, близ дома городского коронного судьи и неподалеку от одного из небольших дворцов герцога Монтрана, каковых всего насчитывалось восемь. Неудивительно, что и герцог, и коронный судья были приглашены на свадебные торжества. Накануне Жеаль пригласил Бофранка, дабы рассказать тому, что и как задумано.
– Вот тут, – сказывал Жеаль, проводя товарища через огромную залу, – установлены будут длинные столы с яствами. Здесь поместятся музыканты; отец нанял разных, дабы услаждали они нас поочередно песнями веселыми и печальными, занесенными с юга и с севера, танцевальными и шутливыми. Высоких гостей решили мы усадить здесь, дабы они могли лицезреть весь зал и иных приглашенных, не испытывая при том неудобств и будучи отделены от прочих балюстрадою.
– Счастлив же ты, – отвечал Бофранк, внимая радостным хлопотам приятеля. – А что станешь делать, коли жена не велит тебе звать меня в гости и пить со мною вино, как свойственно делать всем женам, чуть только свадьба призабудется?
– Какие глупости говоришь ты, право слово, – махнул рукою Жеаль. – Расскажи лучше, что нового в твоих изысканиях, а то за заботами и беготней совсем ничего я не знаю.
– Да тут и знать нечего, – сказал Бофранк. – Тяготит меня потеря юного Фолькона, и даже Оггле Свонка бывает временами жаль… Что же до упыря, то его нет как нет. Но сердце мое чувствует, что пути наши пересекутся, потому что сей злокозненный Клааке не оставит своих притязаний.
– Не снится ли тебе снова страшный сон твой?
– Нет, я не видал его вот уже много дней; но нигде не сказано было, сколько мне отпущено сим сном.
– Спроси у Альгиуса, ибо, как я слыхал, часто он бывает у тебя.
Сказано это было с некоей ревностью, на что Бофранк тут же заметил, что сам Жеаль погружен исключительно в расстановку столов и подвешивание светильников, тогда как Альгиус никоими оковами связывать себя не стремится и всегда рад навестить знакомца.
Слова эти пришлись кстати: вернувшись, субкомиссар обнаружил толкователя в своей комнате играющим с прислугою Ольцем в палочки, причем последний, судя по кислой физиономии, проигрывал.
– Вот и вы, – сказал Альгиус, бросая игру. – Вам принесено письмо, а я имею к вам, хире Бофранк, разговор, притом срочный.
Бофранк взглянул на большой конверт, лежавший на столе, но вскрывать его не стал, а погнал вон Ольца и спросил:
– Какого свойства разговор?
– Самого серьезного, – ответил Альгиус, – посему обойдемся без вина. Скажите, хире Бофранк, знаете ли вы некоего Волтца Вейтля?
Этого имени субкомиссар никак не ожидал услыхать из уст толкователя.
– Что случилось с ним? – спросил Бофранк, не тратя времени на объяснения.
– Задержан и обвиняется в преступлениях, что совершил упырь из Бараньей Бочки.
– Что за чертовщина?! Упырь официально сочтен убитым и давно уже не творил злых своих деяний!
– Но никто не отменил его розысков, равно как и награды, которую вы так и не стали получать… Я узнал о том случайно от знакомого и поспешил к вам, ибо вспомнил рассказ о несчастном, коего принимали за упыря.
– Это он и есть. Где его содержат?
– Коли не увезли в пыточные Фиолетового Дома, стало быть, еще в гардии Бараньей Бочки.
Гардия помещалась в двухэтажном покосившемся здании близ Дровяного Холма. При деньгах, отпускаемых казною на содержание Секуративной Палаты, можно было бы отстроить и новое помещение для этих целей, но особой нужды в том ни герцог, ни грейскомиссар Фолькон не видели.
Бофранк растолкал толпившихся на крылечке гардов и ворвался внутрь, где обнаружил чиновника в ничтожном чине секунда‑конестабля. Завидев разъяренного субкомиссара при шпаге и с блестящим значком в руке, секунда‑конестабль перепугался и вскочил из‑за стола, за которым сидел.
– Что за человек задержан вами сегодня по обвинению в злодеяниях, учиненных упырем?! – спросил Бофранк, едва сдерживаясь.
– Неизвестный сей ликом уродлив и как нельзя лучше соответствует имеющемуся на руках описанию, – довольно толково отвечал секунда‑конестабль. – Сейчас пребывает он в клетке, а далее будет перевезен в Фиолетовый Дом, где уж ждут его для допроса.
– Вы, думаю, не знаете меня? Так вы меня узнаете! Я – субкомиссар Хаиме Бофранк, который с самого начала расследовал это дело и который убил упыря из Бараньей Бочки!
– Как же, хире, его убили, коли он в клетку помещен? – выказал здравый интерес секунда‑конестабль, но Бофранк более не слушал его и прошел в соседнюю комнату, где стояла клетка из толстых железных прутьев, в которой и обретался несчастный Вейтль.
Бог ведает где изловили его, но сопротивлялся он нещадно, понимая, видимо, что ожидает его в страшных подвалах Фиолетового Дома. Лицо Вейтля, и без того уродливое, было в синяках и кровоподтеках, страшные красные глаза почти полностью закрыты были сизыми опухолями, на теле виднелись шрамы от шпаг и кинжалов… Подле стоял гард и, глупо ухмыляясь, то и дело тыкал в узника древком алебарды.
Зрелище это настолько разъярило Бофранка, что он без промедления набросился на гарда и нанес ему несколько ударов по мерзкой харе. Тот, даром что был вдвое здоровей субкомиссара, скрючился и лишь прикрывался руками, бросив алебарду на пол. Стукнув подлеца еще раз, Бофранк пнул его напоследок ногою и вернулся к клетке.
Вейтль, казалось, не узнал его и лишь прошептал с тоскою:
– Кто еще пришел там мучить меня?
– Это я, Хаиме Бофранк, – отозвался субкомиссар.
Вейтль с надеждою приподнял голову, пытаясь рассмотреть его.
– Что случилось с вами? – спрашивал тем временем Бофранк, опустившись на колени подле клетки. – Как это могло произойти?
– Я вышел на прогулку, как обычно, с наступлением темноты… – пробормотал Вейтль. – Хире Демелант предостерегал меня, но я не послушался и поплатился за непослушание… Кто‑то выследил меня и позвал стражу… Я хотел бежать, но не смог. Меня били…
– Больше никто не станет вас бить, – пообещал Бофранк и крикнул, поворотясь:
– Секунда‑конестабль! Сюда!
Тот вошел, с опаскою посмотрев на скорчившегося в углу избитого гарда.
– Что вам угодно, хире субкомиссар? – спросил он.
– Несите мне ключи, я желаю освободить этого невиновного.
– Такое никак не возможно, хире субкомиссар, – решительно, хотя и с дрожью в голосе отвечал секунда‑конестабль. – Упыря велено доставить в Фиолетовый Дом, где его ожидает сам хире грейскомиссар Фолькон, и я не имею права нарушить сей приказ.
– Может, повторить вам, коли вы не услыхали с первого раза? Я – субкомиссар Бофранк, и я, а никто другой, суть главный в расследовании деяний упыря! И если я говорю, что этот человек невиновен, значит, он невиновен!
– И снова повторю вам, что имею приказ от самого грейскомиссара, какового нарушить не смею, – сказал секунда‑конестабль, прислоняясь к стене, ибо ноги отказывались держать его, столь страшен был субкомиссар в гневе. – А ежели вы решите нарушить его своевольно, я вынужден буду позвать стражу, каковая воспрепятствует вам…
– Вам, может быть, угодно стреляться или биться на шпагах? – воскликнул субкомиссар. Вскочив с полу, он сделал шаг к собеседнику и отвесил ему хлесткую пощечину так, что голова того мотнулась, как у тряпичной куклы. Секунда‑конестабль вскрикнул и схватился за щеку.
– Стража! – завопил он. – Норберт, Винкль!
Появившиеся гарды в две секунды скрутили Бофранка, не успевшего даже вынуть шпаги. С изрядной силою, но стараясь не причинять боли, они связали ему руки специальной веревкою с петлями, после чего усадили на стул в соседней комнате. Вернувшийся туда же к своему столу секунда‑конестабль, растирая щеку, промолвил пресекающимся голосом:
– Не знаю, какая у вас нужда в спасении этого урода, но сего удара я вам не прощу.
– Как я уже сказал, в вашем праве выбирать, убью я вас из пистолета или проколю шпагою, – процедил Бофранк, незаметно проверяя, крепки ли его путы. Печально, но здешние гарды знали свое дело, посему освободиться не представлялось возможности. – Но прежде я должен знать ваше имя и быть уверенным, что вы не низкого рода и я не оскорблю своего оружия.
– Будьте покойны, – с достоинством отвечал секунда‑конестабль. – Меня зовут Ианус Гонт, мой отец – кирасирский полковник, и я ничуть не ниже вас по происхождению.
– Насколько я понимаю, в моем представлении нет нужды. Вы можете передать мне условия поединка через секретаря грейскомиссара.
– Почту за честь, – сказал Гонт. – Ныне же я вынужден препроводить вас в Фиолетовый Дом связанным, дабы вы не пытались в пути освободить упыря и не учинили какого иного буйства.
Доставление Вейтля в Фиолетовый Дом было обставлено со всею возможной помпою: клетку взгромоздили на большую грузовую телегу, по краям же ехали конные гарды, обороняя мнимого упыря от посягательств толпы. Последняя же ярилась, свистела и улюлюкала, призывая на голову убийцы всевозможные проклятия; в клетку летели гнилые овощи, всяческая дохлятина, кал и камни. Вейтль не прикрывался и не уворачивался, лишь жалобно вскрикивал, когда удары приходились в чувствительные места.
Бофранка везли в закрытой карете в сопровождении секунда‑конестабля Гонта. Спутник молчал, изредка бросая на Бофранка косые взгляды, а субкомиссар думал, что молодой чиновник, в принципе, не виноват – он в самом деле всего лишь исполнял приказ, отданный вышестоящим начальником, и выказал похвальное служебное рвение. Но вызов был сделан, и поменять ничего было нельзя.
По прибытии Вейтля тут же извлекли из клетки и препроводили в подвал, а Бофранк, освободившись от пут, устремился к грейскомиссару.
Фолькон встретил его на лестнице, ибо как раз спускался вниз, получив известие, что упырь доставлен. С тех пор как грейскомиссар потерял сына, он постарел, сделался мрачен, и к Бофранку стал относиться с долею неприязни, словно винил его в гибели юного Мальтуса.
– Хлопоты ваши окончены, – сказал Фолькон, положив руку на плечо субкомиссара. – Упырь пойман, его ждет казнь. Думаю, что пора обеспокоиться и получением награды, которая, чаю, будет лишь первой в целой чреде.
– Случилась страшная ошибка, хире грейскомиссар! – воскликнул в волнении Бофранк. – Несчастный, коего готовятся пытать в подвале, вовсе не упырь! Это человек, неузнаваемо изуродованный перенесенными тяготами и лишениями, и я знал его в лучшие годы! Проверьте – его имя Волтц Вейтль, сын печатника!
– Как такое может быть? – с сомнением спросил Фолькон, приостановившись. – Судя по описанию, это именно то чудовище, что наводило страх на предместье.
– Нет и еще раз нет. Прошу вас, хире грейскомиссар, проверьте бумаги!
– Нет нужды рыться в старых бумагах, ибо я сейчас спрошу обо всем у этого изверга. А вы, хире Бофранк, можете присутствовать, если хотите. Если же нет – отдыхайте, я не смею вас задерживать.
Бофранк не нашел в себе сил присутствовать на допросе. Грейскомиссар Фолькон недолюбливал пытки, но полагал, что иногда без них не обойтись. Случай с упырем был как раз такового рода…
В иное время Бофранк напился бы; ныне бродил по своему служебному кабинету, столь редко им посещаемому, и пинал в злобе стены и мебель. Слова отца, так некстати прозвучавшие за ужином в поместье, стали пророческими. «Жаль, что он не был пойман живым, – сказал тогда старый декан. – Недурно было бы приволочь его на площадь да ободрать там или четвертовать для устрашения и одновременно успокоения толпы. И я отнюдь не верю, что не приложил тут своего копыта дьявол, – подобные вещи никак не обходятся без его присутствия! Истинно: сколько уже истребили посланников и слуг его, а ряды множатся…»
Игрушкою, жалкой марионеткою ощущал себя субкомиссар Бофранк, ибо вокруг него только и множились страдания, хотя бился он вроде бы за дело преблагое. Страдали монахи с Брос‑де‑Эльде, кои провинились разве тем, что беззаветно верили пастырю своему, окрученному кознями зломудрого Шардена Клааке; в который раз страдал и Волтц Вейтль, коего Бофранк не сумел спасти… Истинно сказал отец: «для устрашения и одновременно успокоения»! Упырь пойман и убит, слава же грейсфрате Баффельту, слава защите и обороне нашей – Секуративной Палате, слава пресветлому королю и герцогам!
Баффельт!
Словно молния поразила субкомиссара. Несомненно, Вейтль после пристрастного допроса передан будет в руки миссерихордии, ибо деяния упыря есть не что иное, как дьявольское наущение, равно как и сам он – порождение нечистого. Баффельт способен помочь ему – разве не способствовал Бофранк укреплению веры, когда обнаружил в монастыре на Брос‑де‑Эльде гнездилище ереси, посрамление которого описывается в хрониках и прославляется в проповедях?
Бофранк тут же затребовал служебную карету и вскоре, понудив возницу к скорейшей езде, мчался к озеру Моуд. Секретарь грейсфрате – каждый раз это был новый, Бофранк не знал, к чему Баффельт их меняет, – провел Бофранка в комнату с огромным креслом, где обычно грейсфрате принимал субкомиссара. Скоро явился и сам грейсфрате; с пыхтением обустроился он на месте, умещая жирные телеса свои поудобнее, и произнес:
– Секретарь доложил мне, что вопрос ваш безотлагателен. Вы оторвали меня от важной беседы, но я не сетую, ибо обещал помощь и не отказываюсь от слов своих.
– Сообщили ли вам, что сегодня пойман был упырь, коего сейчас пытают в Фиолетовом Доме?
– Сообщили, и я могу разве что рукоплескать сему событию.
– Как же?! Вам как никому иному ведомо, что настоящий упырь нынче далеко и не может быть пойман!
– Не станем же мы объяснять это черни? – спросил толстяк, аффектно подняв брови. – Чернь жаждет зрелищ! Я соглашусь с тем, что сей жуткий злодей – отнюдь не порождение нечистого, а всего лишь жалкий урод, но что вам до него, хире Бофранк?
– Я знал несчастного много лет назад, когда он был милым юношей… – начал Бофранк, но грейсфрате перебил его:
– Не Волтцем ли Вейтлем его звали?
– Откуда вам известно?!
Бофранк осекся. Не покойный ли Броньолус в свое время понуждал его к сотрудничеству, говоря: «Мне сообщили, что в юности вы перенесли интересное приключение с неким Волтцем Вейтлем, сыном печатника. Полагаю, сия тайна и должна оставаться тайною, не так ли?» Выходило, что тайна осталась тайною, но не для Баффельта, и вряд ли число посвященных им ограничивалось.
– Я отношусь к вам с уважением и почтением, хире Бофранк, – вкрадчиво произнес грейсфрате, – но можете ли вы представить последствия появления слухов, что означенный упырь – не кто иной, как бывый любовник благородного хире Бофранка? Что будет с вами? Что будет с престарелым родителем вашим? Сердце его не выдержит позора, а нога ваша не ступит более на порог ни одного приличного дома, да и работа в Секуративной Палате будет вами несомненно оставлена… А припомни я еще и ваше неосторожное «Не верую, грейсфрате», сказанное Броньолусу в поселке при большом скоплении народу, некогда довольно безобидное… И ваше бездействие в последний месяц…
Возмущаться изысканной подлостью Баффельта Бофранк не мог, ибо грейсфрате во всем был прав, кроме того, Баффельт нужен был ему более, нежели он сам Баффельту.
Сколько думал Хаиме Бофранк об искуплении вины своей перед Волтцем, но когда представился случай спасти его от гибели, ничего поделать не сумел… Выбеги Бофранк на площадь и кричи о том, что Волтц никогда не был упырем и не пролил ни капли человеческой крови, кто поверит ему?
Поэтому субкомиссар чинно поклонился, сказал:
– Благодарю вас за совет, грейсфрате! – и удалился.

Я верю, что в загробной жизни души благородные, те, которых полет был особенно возвышен, узнают друг друга.
Джироламо Савонарола. О разрушении мира

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ,
в которой описаны последнее свидание Волтца Вейтля и страшная его казнь, дуэль Бофранка, а такоже свадьба Проктора Жеаля, завершившаяся весьма трагичным событием

Напрасно Бофранк тревожился о мучениях, которые мог испытать Вейтль на допросе у грейскомиссара Фолькона. Как и полагается, с несчастного пытуемого сорвали одежду и привязали за руки и ноги к специальному станку, после чего Фолькон задал обычные для такого случая вопросы: кто таков допрашиваемый, откуда родом, признает ли себя виновным в свершении преступлений, ему приписываемых. Поскольку это был предварительный допрос в отсутствие служителей миссерихордии, вопросы о дьявольском наущении и прочих подобных вещах не задавались.
Вейтль ничего не скрывал и подробно, медленно, дабы успевал писец, отвечал на все вопросы. Грейскомиссар и сам был доволен, что к пыткам прибегать не пришлось, – все злодеяния Вейтль полностью признал и даже проставил внизу листа собственноручную подпись.
Не возникло нужды в пытках и при допросе Вейтля миссерихордами, коий вел фрате Хауке – да‑да, тот самый соратник покойного Броньолуса, что едва не пал однажды жертвою Бофранка на лесной дороге. Здесь Вейтль также признался во всем, что ему предъявили, – в том числе и в дьявольском наущении – и охотно подписал бумаги, осведомившись под конец, какая смерть ему предуготована.
– Раскаяние твое, как вижу, искренне и велико, – ответствовал фрате Хауке, принимая у писца посыпанный мелким песком протокол, – посему и страдать тебе придется незначительно. Все формальности соблюдены, оттого казнь твоя станет скорой, не придется томиться в неведении.
Услыхав эти слова, Вейтль возрадовался.
Бофранк тщетно пытался искать с ним встречи. В башню монастыря Святого Аполлинара, куда заточили Вейтля, субкомиссара не допустили, ибо имели строгий приказ о недопущении упырю встречаться ни с кем, кроме духовных лиц. В ту пору подоспели и условия дуэли, переданные Бофранку через секретаря грейсфрате. Молодой Гонт выбрал в качестве дуэльного оружия шпаги: то ли узнал от кого, что Бофранк после увечья владел шпагою не слишком уверенно, то ли прослышал о выдающихся способностях субкомиссара как стрелка из пистолетов. Как бы то ни было, отступать Бофранк не собирался.
Дуэль была назначена рано утром на пустыре близ железоделательного завода, что извергал из печей своих черный дым и копоть, – в тех местах лишних глаз и ушей обычно не было и помешать дуэли никто не мог. Нужно сказать, что законом дуэли были воспрещены, но не было еще случая, чтобы выжившие участники получали суровое наказание, – по общему сговору и за определенную мзду лекарь заключал, что смерть произошла от несчастного случая, либо сердечного удара, либо паралича мозга, либо иной молниеносной хвори.
В качестве секунданта Бофранк выбрал Альгиуса. Это нарушало правила, ибо худородный толкователь не подходил на сию роль, но происхождение секундантов редко подвергалось проверке. Узнав о дуэли, Альгиус заявил:
– Ежели он вас убьет, я плюну в него, получу вызов и выберу в качестве оружия палки. Тут‑то щенок получит свое.
Но Бофранк не был расположен к шуткам. Мысли о Волтце Вейтле, ожидавшем неминуемой смерти, тяготили его, и единственным просветом было воспоминание о словах самого Вейтля, который «часто думал о смерти, мечтал о ней, как мечтает о первом свидании юная девушка». Провести остаток дней в образе красноглазого чудовища, то ли зверя, то ли человека, – убоишься не смерти – жизни!
Подобное оправдание если не успокаивало Бофранка, то притупляло чувство вины и досады. Потому с холодным сердцем выбрал он из трех имевшихся шпаг лучшую, проверил балансировку, приладил ее к перчатке и попросил Альгиуса взять другую, дабы стать на время его противником. Толкователь согласился, после чего оба вышли во двор и, к радости ребятишек, затеяли учебный бой.
Приемы, коими владел Альгиус, явно не относились к высокому искусству фехтования, однако ж толкователь и не занимался никогда у фехтмастера подобно тому, как делал это в юношеские годы Бофранк. Соответственно и держал Альгиус шпагу, словно палку, но ухитрился тем не менее однажды обезоружить субкомиссара, а в другой раз нанести ему чувствительный укол в печенку. После этого Бофранк решил, что с него хватит, ибо Альгиус явно не различал, где заканчивался бой учебный и начинался настоящий, а погибнуть от руки собственного секунданта субкомиссар никак не желал.
С утра встретились у железоделательного завода. Экипаж Гонта стоял под вязами, с которых уж совсем опала листва; пожухлая трава хрустела под ногами, чуть побитая ночным морозом.
– Не люблю осени, ибо она суть пора умирания, – заметил Альгиус.
– Нрав мой смягчает весна: она мне мила и чудесна.
Не позволяя уму погружаться во мрачную думу,
Я за природой иду и рад ее светлому виду…
Гонт и его секундант, столь же молодой чиновник с кокардою казначейства на широкополой шляпе, приветственно поклонились.
– Не станем откладывать, – сказал Бофранк, снимая подбитый мехом плащ.
– Пожалуй, – сказал секундант Гонта и заученно спросил: – Не желаете ли вы, хире Бофранк, принести извинения хире Гонту, дабы покончить дело миром и не проливать кровь?
– Никоим образом, – ответил Бофранк. Наступила очередь Альгиуса, и тот пробубнил:
– Не желаете ли вы, хире Гонт, отменить свой вызов по причине слабого здравия или какой иной?
– Нет, – коротко ответил секунда‑конестабль.
– Тогда идите и деритесь, – заключил Альгиус противу всякой формулы, за что Гонт и его секундант поглядели на него уничижающе.
Дуэлянты вышли из‑под деревьев на открытое место, а секунданты встали так, чтобы все видеть и вмешаться, коли противники вздумают применить непозволительные приемы. От экипажей подошел и старенький лекарь; покашливая, он грел руки дыханием и был озабочен этим куда более, нежели начинающейся дуэлью.
Стаз в положенную позицию, Бофранк дождался, когда секундант Гонта крикнет: «Приступайте!» – и сделал первый выпад, от коего секунда‑конестабль с легкостью уклонился.
После того как шпаги их скрестились несколько раз, Бофранк понял, что противник перед ним никудышный. Ежели Гонт и обучался фехтованию – а не делать этого он не мог, ибо заканчивал Академию, – то был последним средь соучеников. Блоки его были слабы и уязвимы, наступательные действия – хаотичны и непродуманны. Самым простым окончанием поединка было бы выбить у юнца шпагу, но как раз это Бофранку сделать и не удавалось – юнец вцепился в оружие с непостижимой силой, так что все крюки и зацепы субкомиссара пропадали впустую.
– Пожалуй, они и в самом деле поубивают друг друга, – заметил Альгиус, вынимая из кошеля трубку.
– На то и дуэль, – пожал плечами секундант Гонта.
– Вам разве не жаль товарища?
– Он мне не товарищ. Я задолжал ему некоторую сумму и взялся вместо возвращения долга исполнить обязанности секунданта.
Бофранк тем временем в очередной раз отбил неуклюжий выпад Гонта и крикнул:
– Сдавайтесь! Сие останется между нами! Продолжать поединок не имеет смысла, ибо мастерство ваше оставляет желать лучшего; ежели хотите, возобновим дуэль спустя год на этом же месте, у вас будет время получить должные уроки!
– Не в моих правилах! – прокричал в ответ Гонт и, поскользнувшись на мерзлой траве, оступился так неудачно, что острие шпаги Бофранка вошло ему в правый бок на целую треть длины.
Когда секунданты подбежали к поверженному, тот лежал навзничь, изо рта его лилась пузырящаяся кровь. Силясь что‑то сказать, простер он руку к своему спутнику, но не успел; дыхание его остановилось, глаза остекленели, лекарь лишь глянул и сказал:
– Мертв. Что написать в заключении?
– Что обычно, – буркнул Бофранк и направился к своей карете. Альгиус догнал его и спросил:
– Так ли необходимо было убивать бедного глупца?
– Кабы разбирались вы в фехтовании, заметили бы, что в том не было моей вины.
– Вот и еще одна жертва… – горько сказал Альгиус. – Сколько же их еще?
Ответ на его вопрос был дан уже на следующий день, когда повсюду оповестили о готовящейся казни Волтца Вейтля, упыря из Бараньей Бочки.
Укоряя себя в слабодушии, субкомиссар Хаиме Бофранк ворочался в постели. Что‑то словно душило его, не хватало воздуху, даже когда он отворил окно и холодный осенний ветер ворвался внутрь. Точно так же маялся сейчас бедный Волтц Вейтль. И тут Бофранку припомнился побег из темницы в монастыре. Вскочив, нашарил он на полке фигурку кошки и быстро, покамест не успел передумать, пробормотал:

– Именем Дьявола да стану я кошкой
Грустной, печальной и черной такой,
Покамест я снова не стану собой…

В своем новом обличье Бофранку не составило особенного труда покинуть комнату через приоткрытую створку окна. С ловкостью и проворством перепрыгнул он на водосточную трубу, скользнул по ней вниз и побежал, едва касаясь мягкими подушечками лап булыжной мостовой. Из подворотни выскочил другой кот, но тут же с диким воплем отшатнулся в сторону, ибо почуял не соплеменника, но странное и непривычное существо.
Башни монастыря Святого Аполлинара Бофранк достиг куда скорее, нежели если бы был в обычном человеческом облике. По стене из красного кирпича, местами удачно выкрошившегося, он взобрался наверх, к зубцам, пробежал по крыше монастырской кухни, перескочил на балку, затем на лестницу, ведшую к помещениям под самой крышею башни. Охрана стерегла внизу, не опасаясь нападения сверху. Отверстий в двери не было, но зато имелся карниз, по которому Бофранк резво пробрался к не застекленному оконцу и запрыгнул внутрь башни.
Монахи Святого Аполлинара были настолько добросердечны, что оставили узнику маленький светильник, в котором с треском горел жир. Ужин стоял нетронутым; сам же Волтц Вейтль сидел, прижавшись спиною к стене и уперев лицо в колени.
Произведенный Бофранком шум заставил его вздрогнуть. Заметив неожиданного гостя, Вейтль улыбнулся – как ужасна была улыбка на изуродованном лице его! – и молвил:
– А я горевал, что никто не навестит меня в канун смерти. Спасибо тебе, кошка! Недавно и я был, как ты, – скитался в ночи, теперь же сижу здесь и горюю о днях, что прожиты.
С этими словами он протянул Бофранку кусочек мяса, но субкомиссар отворотился. Он чрезвычайно сожалел, что, будучи котом, не может сказать ни слова, и раздумывал, как подать Вейтлю какой‑либо знак.
– А простая ли ты кошка? – спросил Вейтль. – В юности читал я волшебные сказки Элиха, и там прекрасный юноша превращался в кошку, дабы увидеть свою возлюбленную, которую скрывал от него злобный родитель красавицы… Если и в самом деле ты здесь не случайно, кивни.
Бофранк послушно кивнул и вдобавок стукнул лапою по полу.
– Чудно! – воскликнул Вейтль. – Не знаю, кто послал тебя или кто ты есть, но уж точно не демон. Демоны придут за мною завтра поутру, тебе же скажу: если понимаешь ты меня, найди, милая кошка, человека по имени Хаиме Бофранк и передай ему, чтобы непременно был он завтра на моей казни. Хотя ты ведь не можешь говорить… иначе я просил бы сказать ему, что не держу на него зла и простил его давным‑давно, что попытка спасти меня пусть и не принесла успеха, но отложилась в сердце моем… И еще скажи ему, милая кошка, что об одном прошу – искоренит пусть зло, что видел я в своих ночных блужданиях, и за то я буду ему благодарен.
Бофранк обнаружил, что кот совершенно неспособен плакать, и знание это принесло ему новые страдания. Однако время шло, а превратиться обратно в человека здесь, в застенке, Бофранку не хотелось. Поэтому он подбежал к Волтцу Вейтлю, встал на задние лапы и лизнул его в щеку шершавым своим языком, зажмурив глаза, после чего единым прыжком вернулся на окно.
– Прощай, милая кошка! – крикнул Вейтль. – Верю, с добром ты пришла ко мне и с добром уходишь, посему спасибо тебе!
Обратное перевоплощение произошло как раз в комнате, едва Бофранк вернулся в нее. С рассветом он твердо решил никуда не ходить, ибо боялся, что не выдержит сего зрелища. Но только лишь на улице крикнул кто‑то: «Упыря! Упыря повезли!», как субкомиссар поспешно вскочил, оделся, ополоснул лицо холодной водою из таза и устремился на площадь перед храмом Святого Камбра, в котором не так давно предсказывал черные времена опальный епископ Фалькус.
Толпа кишела вокруг свежевыстроенного помоста, на котором стоял столб, окруженный вязанками хвороста и соломы. Стало быть, Вейтлю надлежало быть сожженным. Нет, фрате Хауке не обманул его – вначале и в самом деле хотели ограничиться простым повешением, но грейсфрате Баффельт настоял на более зрелищном умерщвлении, благо завершению процесса над монахами из Брос‑де‑Эльде не видно было конца.
Бофранк протискивался сквозь гудящее многолюдье, морщась от дурных запахов. Для знатных зрителей имелось специальное возвышение, вход куда охраняли гарды, но субкомиссар туда идти не собирался. Он протиснулся почти к самому помосту как раз в тот момент, чтобы увидеть, как Волтца Вейтля освобождают из клетки и ведут к столбу.
Мнимый упырь при всем своем жутком уродстве выглядел сейчас скорее жалким, нежели наводящим страх. Толпа взревела: в упыря полетели объедки и мусор, попадающие зачастую в палача, который в ответ тихо бранился. Наконец с помощью подручных он привязал Вейтля к столбу тонкими цепями, после чего принялся укреплять под мышками и в паху у несчастного мешочки пороху.
На помост поднялся грейсфрате Баффельт, поддерживаемый под руки двумя сопроводителями. Ему подали свиток, развернув который, он зычно возгласил:
– Я, грейсфрате Баффельт, миссерихорд волею господней, а равно и специальный суд составом: грейскомиссар Секуративной Его Величества палаты Себастиен Фолькон, фрате Хауке, фрате Пильд и старший тутор Вильфред Оббе, под председательством хире коронного судьи Мальтуса Иррле рассмотрели прегрешения некоего Вейтля именем Волтц. Основою послужили нам многочисленные показания свидетелей, а также и собственное признание означенного Вейтля, сделанное перед нами безо всякого принуждения и скрепленное присягой и подписью в соответствии с законом, в равной степени как и показания и обвинения свидетелей и другие потребные доказательства.
Толпа внимала в тишине, внимал и сам Волтц, не обращая внимания на суетившихся вокруг палача и подручных его.
– Установлено было, что Волтц Вейтль за прегрешения свои перед человеческой природою и господом, который суть создатель наш, помещен был на каторгу, откуда бежал. Скрываясь, завел он знакомство с дьяволом, который явился ему открыто сам, ибо, как известно, он всегда изыскивает беглых преступников и еретиков, дабы набирать их себе в услужение. И обещал дьявол ему величие мирское и премногие блага, а взамен попросил приносить ему жертвы, и чем большим будет их число, тем приятнее это станет дьяволу. А чтобы ясно было, кто покровитель и безраздельный хозяин оного Вейтля, дьявол возложил ему на голову длань свою; отчего принял Вейтль тот ужасающий облик, в коем мы видим его и посейчас.
Как и все другое, это поведал и подтвердил нам сам Волтц Вейтль, впавший в раскаяние. По этой причине мы, грейсфрате Баффельт, а равно и специальный суд составом: грейскомиссар Секуративной Его Величества палаты Себастиен Фолькон, фрате Хауке, фрате Пильд и старший тутор Вильфред Оббе, под председательством хире коронного судьи Мальтуса Иррле именем господним распорядились составить сей приговор в соответствии с законодательными предписаниями. Смиренно моля о милости господа нашего, настоящим официально обвиняем мы Волтца Вейтля, совершившего самые мерзкие преступления, слугу дьявола, кровавого убийцу, отрицающего и оскорбляющего всемилостивого бога, в ужасных преступлениях.
Настоящим приговором повелеваем упомянутого Волтца Вейтля предать сожжению на костре, дабы смерть его была мучительной и наглядной для любого, кто усомнится в господе нашем и задумается о служении дьяволу.
Толпа возопила – то были крики радости и ликования, но Вейтль вовсе не выглядел испуганным. Он спокойно смотрел на беснующихся горожан, на грейсфрате Баффельта, а затем отыскал в толпе Хаиме Бофранка. Лишь секунду он смотрел ему в глаза, после чего улыбнулся с небывалой кротостью, так, что даже уродство его испарилось на эти мгновения бог весть куда…
И тут палач поджег костер. Нередко бывало так, что среди хвороста попадали сырые вязанки, не дававшие хорошего пламени, что причиняло сжигаемому излишнюю боль. Нынче же вся кладка вспыхнула с такой силой, что палач и сам слегка обжегся и отскочил, тряся рукою. Почти тут же взорвались мешочки с порохом, и какая‑то старуха рядом с Бофранком воскликнула:
– Смотрите! Смотрите, он умер!
В самом деле, Волтц Вейтль обвис на цепях, привязывавших его к столбу, и пламя постепенно охватило его всего; однако он не подергивался, не кричал и не размахивал членами, как обычно делают сжигаемые. Он был, несомненно, мертв, и жизнь оставила его, едва мучения начались. Хуже нет для толпы, когда отнимают у нее заветное зрелище, и многие тут же обрушились с проклятьями на палача, утверждая, что тот неверно сложил костер, отчего казнимого сразу же убили жар и удушье. Припасаемые для Вейтля грязь и мусор полетели в палача и его подмастерьев, досталось и Баффельту, которого поспешили прикрыть собственными телами вскочившие на помост священнослужители. Под свист и вопли Бофранк стал выбираться из людской гущи, потому что день казни Волтца Вейтля пришелся на день свадьбы Проктора Жеаля и субкомиссару судьба положила присутствовать в обоих местах.
Жеаль ничего не мог поделать – свадьба была назначена заблаговременно, и неудачное совпадение тяготило его. Бофранк, как мог, утешал друга, встречавшего гостей у самого порога, делал вид, что хочет забыться и окунуться в мирские радости и нет для сего лучше места, чем дом Жеаля.
– Проходи же и садись, где тебе по нраву! – воскликнул Жеаль, но прежде представил ему свою суженую – хиреан Эвфемию. В подвенечном платье, счастливая и полная надежд, она выглядела свежей и прекрасной, о чем Бофранк не преминул ее известить.
– Вы так милы, – сказала в ответ Эвфемия. – Я буду рада видеть вас частым гостем в нашем доме; к тому же возлюбленный мой Проктор много рассказывал о вас, отзываясь в тонах самых превосходных.
Сохраняя уместную торжеству улыбку на лице, Бофранк пробрался за стол и занял кресло в непосредственной близости к винному бочонку, к коему намеревался изрядно приложиться. Странно, но кроткая и невинная улыбка Волтца Вейтля успокоила его, словно бы он твердо знал теперь, что Вейтль отправился в лучший край.
– Мысли ваши смутны, лик печален, но вот вино – не пропадать же ему, – произнес за спиной знакомый голос. Бофранк обернулся и, с немалым изумлением, узрел Альгиуса, толкователя сновидений. Жеаль пригласил и его, не известив о том Бофранка, – что ж, сюрприз старого друга удался. Отчего‑то субкомиссару было чрезвычайно приятно видеть пройдоху‑гадателя, о чем он тут же сообщил Альгиусу.
Меж тем гости расселись, коронный судья на правах старшего пожелал жениху с невестою счастливых и долгих лет совместной жизни, а квартет скрипачей заиграл нечто торжественное.
Трапеза нарушалась переменами блюд и тостами, средь которых преобладали нравоучительные, сдобренные цитатами из святого писания. Наконец сие надоело Альгиусу. Осушив очередной бокал вина, каковое он, кстати, нашел весьма недурным и воздал ему за то должное, толкователь восстал, привлекая к себе внимание.
– Я прочту несколько поучительных строк, которые невредно знать молодоженам. Сие беседа некоего графа и некоего же короля, чьих имен я не ведаю да и ведать не желаю, – объявил Альгиус и, взобравшись на стол, начал:

– «Когда души не чают в муже?» –
Король ответил графу так:
«Муж глух, жена слепа к тому же,
Тогда счастливым будет брак».
Граф изумился: «Этих бед
Не знаю, что на свете хуже;
И в них же благо, а не вред?»

Король сказал: «Не слышит муж
Глухой, когда жена начнет
Молоть обычнейшую чушь
И мужа невзначай клянет
В постели или за столом.
Таков удел счастливых душ,
Не омраченных здешним злом.

И счастливы слепые жены:
Им ревность лютая чужда,
Пускай у них мужья‑гулены;
Но не увидит никогда
Жена, куда ходил супруг;
Для счастья, значит, нет препоны,
И нет как нет сердечных мук».

Кто‑то расхохотался, иные стали говорить, что нужно бы выкинуть отсюда зловредного шута, удумавшего потешаться над хозяевами. Однако Проктор Жеаль смеялся, равно как и его невеста, потому веселье пошло своим чередом.
Среди прочих разговоров преобладали рассказы о казни упыря, а также о волнениях, происшедших по ее завершении. Говорили, что грейсфрате Баффельт едва успел уехать с площади, а некоторых гардов изрядно поколотили, помост же разломали. Причиною называли чересчур скорую смерть упыря, и кто‑то даже сказал, что палачу за нерадение присудили двадцать ударов палкою.
Гуляли дотемна, и Бофранк выпил преизрядно, танцевал с дамами, выслушивал потешные истории, что рассказывал старичок Эктор Жеаль, и, надо сказать, совсем забыл и о Шардене Клааке, и о Волтце Вейтле.
Проктор Жеаль с невестою удалились тем временем в свою опочивальню, оставив гостей веселиться. Прошло некоторое время, и громкая музыка, что наигрывали музыканты, была прервана чьим‑то истошным воплем.
Танцующие застыли кто где был, инструменты смолкли. Глаза всех устремлены были на балкон, на коем стоял Проктор Жеаль в белой рубахе, сплошь перепачканной кровью.
– Она мертва! – возопил он, пал на колени и забился в рыданиях.

Я – художник, а вы – краски, коими я пользуюсь.
Нестор Авонус

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,
в которой сбывается пророчество о трех розах, а Бофранк обнаруживает забытое письмо и решается искать Шардена Клоаке, но тот прежде находит субкомиссара

Среди первых, кто вбежал в опочивальню молодоженов, был и Бофранк. Жуткое зрелище открылось глазам гостей: невеста лежала поперек огромной кровати совершенно нагая; изорванные в клочья одежды ее валялись повсюду в беспорядке, а все тело было изорвано, словно бы дикий зверь терзал ее. Проктор Жеаль рыдал в объятиях своего отца, ибо отлучился всего лишь на минуту, чтобы позволить супруге разоблачиться без излишнего смущения… Когда же он вернулся, то обнаружил, что несчастная Эвфемия мертва, а мерзкий убийца, очевидно, бежал через окно, каковое и посейчас было распахнуто настежь.
Бофранк стоял, бессильно опустив руки, весь хмель куда‑то пропал из головы его. Случившееся означать могло лишь одно: Шарден Клааке вернулся, следил за субкомиссаром и убил того, кто более всего был дорог лучшему другу Бофранка. Но почему не убил он Жеаля или Альгиуса? Почему не тронул самого субкомиссара, коли имел для того возможность?
Ответ на вопрос сей нашелся тут же, когда Бофранк услышал слова некоей плачущей гостьи:
– О, бедная, бедная Роза Эвфемия! Быть убитой в день собственной свадьбы – что может быть печальней?!
Доселе Бофранк не озаботился узнать второго имени возлюбленной Жеаля, а когда узнал – было слишком поздно.
Протиснувшийся сквозь толпу стоявших в дверях гостей Альгиус дернул субкомиссара за рукав и прошептал:
– Вы, полагаю, уже догадались, кто посетил нас?
– Пророчество о трех розах… Он исполнил все, что надобно, – прошептал в ответ Бофранк.
– «А кто возьмет три розы, обрезав стебли, измяв лепестки так, что сок окропит землю, тому откроется. И будет три ночи и три дня, как ночь едина, и против того ничего не сделать, а только восплачет снова, кто поймет», – процитировал Альгиус. – Третья Книга. Идемте отсюда, хире Бофранк, ибо времени у нас осталось не так уж много… Здесь мы будем только обузою.
Они шли по темной улице в направлении жилища Бофранка, и Альгиус говорил:
– Три ночи и три дня, как ночь едина… Если поутру не встанет солнце, стало быть, пророчество сбывается. Смутно и непонятно оно; к примеру, как понимать слова о мертвецах?
– Которые? Да их там несметно… «А кто ликом мертвец, тот и есть мертвец». Что сие?
Уж не Волтц ли Вейтль упомянут здесь? Лицом мертвец, он и есть теперь мертвец… Но неужто пророчество обнимает собой даже такие мелочи? Бофранк не стал высказывать вслух своего предположения, к тому ж Альгиус и не слушал его, но бормотал себе под нос:
– «Что мертвец скажет, то и правда, а что мертвец знает, то будет и он знать»… Он – это Клааке? Тогда кто же мертвец? Часом, не Люциус Фруде, которому по годам давно положено лежать в могиле и даже смешаться с землею, а он, как говорят, прежив, хотя и не жизнь это в привычном понимании?.. «И мертвецы станут поклоняться ему, а дары будут голова, да рука, да сердце, да кишка, да что еще изнутри. И тлен будет, и сушь будет, и мрак ляжет». Голова да рука – это все уже содеяно, к тому и старался упырь, а тлен да сушь – это, наверное, в будущем…
– Тут уместно припомнить слова епископа Фалькуса, – вставил Бофранк. – А говорил он, что приближаются времена, о которых было предсказано, и настал час опасностей, и мы скоро увидим, кто воистину с господом.
– А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя, – подхватил Альгиус. – И не страшно, когда мертвый лежит, не страшно, когда мертвый глядит, страшно, когда мертвый ходит, есть просит. А кто даст мертвому едомое, тот сам станет едомое.
– Мертвый ходит… Снова Клааке? – предположил Бофранк.
Они уже подходили к дому. По позднему времени прохожих на пути почти не попадалось, только кошки и собаки перебегали мостовую.
– Клааке жив, его трудно назвать мертвецом, – возразил толкователь. – Ох, чувствую я, тяжко нам придется, хире Бофранк… Не в лучший час впустил я вас с Жеалем на порог, не в лучший час согласился помочь… Постойте, хире Бофранк, а что содержалось в письме?
– В каком письме? – в недоумении спросил Бофранк.
– В том самом, что передано было вам? Вы бросили его, не распечатав, и ринулись выручать вашего красноглазого приятеля… Уж не скажете ли, что письмо так и валяется на столе?
– Если никуда не девалось, то там и есть, – смущенно отвечал субкомиссар. За вереницей событий он и в самом деле запамятовал о письме, не глянув даже, кто писал его.
Как только они вошли в комнату, одноглазый Ольц зажег свечи, и Бофранк убедился, что письмо по‑прежнему лежит там, где он его оставил. Сорвав восковую печать, субкомиссар извлек изнутри вчетверо сложенный лист бумаги и, выставив слугу за дверь, прочел вслух:
– «Любезный наш хире Бофранк!
Получив ваше письмо, уверились мы, что события складываются самым дурным образом. Предначертания, кои известны вам от нас, несут за собою последствия непоправимые. С тем чтобы стать подмогою в вашей многотрудной борьбе, я, Рос Патс, отправляюсь сегодня в некое место, где тщусь изыскать известного вам Бальдунга. Силы его ограничены, но никого другого поблизости не сыскать, а всякое промедление играет на руку врагам нашим.
Я же, Гаусберта Патс, останусь в поселке и займусь расшифровкою некоторых трудов, которые могут оказаться полезными для всех нас. Сие займет не час и не два, но как только все будет закончено, я прибуду в столицу и надеюсь застать вас в обычном месте проживания вашего.
Из того, что мне уже известно, сообщаю наиглавнейшее: пребываю в надеждах, что поверженный вами враг еще не скоро вернется в мир людской, но тем не менее знайте, что искать его надо в местах, где в земле – кровь.
И еще одно. Надеюсь, что подарок, оставленный мною, вы покамест не использовали. Если же использовали, знайте, что делать сие в вашем состоянии и положении можно не более трех раз. Не стану описывать, чем может обернуться злоупотребление, но прошу поверить мне на слово, ибо никогда не желала вам зла.
Напоследок о главном. Будьте осторожнее с чревоугодником! Слова его словно мед, честность его напоказ, но в мыслях его нет добра к вам!
С почтением,
Рос и Гаусберта Патс».
По Альгиусу видно было, что более всего его заинтересовал подарок, который нельзя использовать свыше трех раз, но толкователь благоразумно удержался от расспросов. Бофранк тем временем убрал письмо в конверт и спросил:
– Что бы за место могло быть, хире Альгиус, где в земле – кровь?
– Кладбище? – предположил толкователь, внимательно глядя одновременно на Бофранка и на каминную решетку.
– Вряд ли.
– Стало быть, скотобойня. Крови там предостаточно, она течет в реку по специальным стокам. Сам я там не был, но говорят, что в иные дни стоит ступить на землю – и кровь сочится наружу. Дрянное место – будь я Клааке, там бы и обретался.
– Знай я, как уничтожить это чудище, тотчас и пошел бы туда… – пробормотал Бофранк. – Простого пистолета против него недостаточно, шпага или кинжал и подавно не причинят ему особого вреда. Смертен ли он? И если – да, то как извести его?
– Нигде не описано сие. Но не будем отчаиваться, хире Бофранк!
– Меж тем настал час отчаянья!
Оба разом повернулись ко входу.
Шарден Клааке стоял там, занимая огромною фигурою своею весь дверной проем, и сжимал руками тело убиенного Ольца, с которого струились на пол потоки крови. Клааке словно выжимал труп, как делают прачки с бельем, и бедный слуга уже ничем не напоминал человека. Слышно было, как хрустят его кости и рвутся мускулы со связками.
Могло статься, что Клааке стоял здесь уже давно и слышал весь разговор или важную часть его. Впрочем, что за беда, если само чудовище теперь искать не требовалось.
– Стойте где стоите, если хотите остаться живы, – велел Клааке, отбросив в сторону мертвеца. Ольц ударился о стену и сполз на пол, оставляя на стене кровавые полосы.
– Вот и красавец наш, – произнес Альгиус, казалось, нимало не испуганный. Субкомиссар, напротив, похолодел, а недавнее желание любой ценою умертвить упыря растаяло, словно льдинка в горячей воде. Пистолет висел на поясе, на обычном месте своем, но что толку в нем? Шпага и вовсе лежала на постели, куда бросил ее Бофранк, вернувшись домой.
– Шути, шути, жалкий листатель пыльных книжонок, – с презрением произнес Клааке. Горящие свечи позволяли видеть его лицо, на сей раз не скрываемое капюшоном, и Бофранк обнаружил, что от страшной раны, нанесенной им при прошлой встрече, не осталось и следа.
– Помните ли, хире Бофранк, чем закончился разговор наш? – спросил упырь.
«Будьте осторожнее с чревоугодником! Слова его словно мед, честность его напоказ, но в мыслях его нет добра к вам!» – ожгли Бофранка только что прочитанные строки из письма.
– Несмотря на досадное наше расставание, я переговорил с грейсфрате Баффельтом, – начал субкомиссар, тщательно взвешивая каждое слово. – Грейсфрате, будучи убежден, что вы погибли, возрадовался и, кажется мне, счел свое могущество безграничным. Еще более утвердился он в этом мнении, когда взял штурмом монастырь на острове Брос‑де‑Эльде и велел умертвить ничтожного слугу вашего, настоятеля Фроде.
– Полагаю, в поисках Деревянного Колокола прибыл он туда? – насмешливо спросил Клааке. – Вот, можешь отдать ему, ибо теперь сия безделушка мне более ни к чему. Пусть получит свою погибель!
С этими словами упырь вынул словно из воздуха небольшой предмет, завернутый в тряпье, и швырнул Бофранку, который с превеликим трудом успел поймать его.
– Зачем ты убил возлюбленную друга моего? – спросил Бофранк. – Не ты ли клялся, что не тронешь моих близких?
– Не клялся, а всего лишь обещал. Но ты первым нарушил договор, когда выстрелил в меня! Ты разорвал договор, а я разорвал девку твоего прихвостня. Мы квиты, хире Бофранк!
– Так зачем ты явился сюда?
– Вы, хире Бофранк, – один из немногих, кто понимает, что же происходит на самом деле и что может произойти в самом близком будущем, пожелай я того. Мне нужен посланник, если хотите, мой глашатай, мой язык. Станьте им.
– Стало быть, вы нуждаетесь во мне, – уточнил субкомиссар, и слово «вы» он сказал не случайно.
– До поры, хире Бофранк, до поры… Но могу обещать, что участь ваша не будет столь жуткой, как участь некоторых других, осмелившихся противостоять мне. Я даже отпущу вас прочь из этих земель… чтобы найти позже, потому что рано или поздно не останется такого места, где не властен будет тот, кто послал…
Клааке осекся.
– Тот, кто послал тебя?! – продолжил Бофранк. – Люциус Фруде?
– Не называй этого имени, червь, – прошипел упырь. Черты его исказились, а зубы, казалось, выдвинулись вперед.
– Вот кого ты боишься, Шарден Клааке. Вот кто твой хозяин и господин. А ты всего лишь пес, жалкий упырь на посылках. Но почему хозяин твой не явился сам? Или он тоже боится?!
Это выкрикнул Альгиус, выступив из‑за спины Бофранка. Длинные волосы его разметались, в руке он сжимал сверток с Деревянным Колоколом.
– Я повторю: не называй этого имени! – завопил упырь, и ужасный крик его наполнил комнату, сотрясая стены ее. Затем Клааке вспыхнул, словно фальшфейер, а когда Бофранк и Альгиус вновь открыли ослепленные глаза, в дверях уже никого не было.
– Отчего он не убил нас? – спросил ошеломленный Бофранк. – И что изгнало его?
– Люциус… Очевидно, он услыхал, как мы именуем его, и тотчас призвал своего слугу. А убивать нас то ли нет покамест резона, то ли есть нечто, что предохраняет нас от смерти. Не ваш ли подарок, хире Бофранк?
– Подарок тот совершенно иного свойства, – покачал головою субкомиссар и уставился в угол, ибо внимание его привлекло подергивание членов трупа бедняги Ольца. Еще совсем недавно казалось, что ни капли жизни не осталось в исковерканном теле, а теперь оно шевелилось. Вот чуть согнулись пальцы и заскребли половицы… вот приоткрылся рот, из коего потекла густая красная жидкость…
– Страшно, когда мертвый ходит… – медленно проговорил Альгиус. – Уйдем отсюда и запрем двери, хире Бофранк, пока он не встал. Переночуем у меня – хотя сколько ее осталось, той ночи! – а с рассветом посмотрим, что станется с одноглазым.
Излишне будет говорить, что ночлег Альгиус и Бофранк нашли в ближайшей харчевне, где и уснули в окружении пролитого вина и обглоданных каплуньих костей.

Эти полуверные, чуть только заслышат гром, сейчас же говорят:
«Вот он, наведенный ветер», и начинают его проклинать, говоря:
«Проклят язык, что его накликал! Вот бы ему отсохнуть!»
Агобард. О бессмысленном мнении народа касательно грома и града

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ,
И ПОСЛЕДНЯЯ, в которой утро так и не наступило

Хаиме Бофранк с трудом оторвал голову свою от столешницы, и это было следствием не только тяжкого пьянства, но и того, что длинные волосы субкомиссара прилипли к засохшей винной луже. За маленьким оконцем, затянутым слюдою, подле которого они сидели, по‑прежнему стояла ночь, однако Бофранк чувствовал себя так, словно проспал в неудобном положении не один час.
– Пробуждение ваше своевременно, – произнес мрачный Альгиус, сидевший рядом. – Утра нет; ночь длится и длится, хотя по всем расчетам моим давно уж пора бы взойти солнцу.
– Пророчество Третьей Книги оправдывается…
Харчевня была пуста, лишь хозяин стоял у раскрытой двери и с ужасом выглядывал наружу.
– Что же такое, благородные хире?! – спросил он, всплескивая руками, когда Бофранк окликнул его. – Отчего так темно?
– Принеси нам немного пива, – велел Бофранк, словно не услыхав вопроса. Хозяин, причитая и стеная, принес две кружки ячменного. После первого же глотка субкомиссару стало чуть легче, но сплошная чернота за окном говорила, что испытания только лишь начинаются.
– Не пристало ли нам посмотреть, что в свертке? – спросил Бофранк. Альгиус молча развернул тряпье и извлек на свет божий четырехгранную пирамидку из скользкого на ощупь, очень твердого дерева. Каких‑либо знаков и надписей не имелось, а внутри пирамидка была пустотелой и, как у настоящего колокола, болтался там деревянный же язык.
– Как же отверзает он пространство? – удивился Бофранк.
– Нужно позвонить в колокол и сказать слова, сочетание которых мне известно.
– И мы окажемся в междумирье?
– Если вам так угодно. Правда, заведомо известно, что подстерегает нас там…
– Не отдать ли и в самом деле эту вещицу грейсфрате?
– Грейсфрате Баффельт трусоват и подл. Он спрячет или уничтожит ее в надежде, что Шарден Клааке более не вернется, не говоря уже о Люциусе. А знаете что, хире Бофранк? Не навестить ли нам пресловутого упыря в его собственном логовище, когда он нас вовсе не ждет?
– В уме ли вы, Альгиус?!
– В самом что ни на есть светлом, хире Бофранк. Судите сами: мерзкая скотина дала нам побрякушку Бритого Пророка в надежде, что мы снесем ее Баффельту. Ни один человек на нашем месте не сунулся бы черт знает куда. Возьмем же оружие, которое нам доступно, придем к скотобойням, где в земле – кровь…
– В таком случае нам просто необходимо взять с собою Проктора Жеаля, – сказал Бофранк. Выпитое пиво придало ему решимости и сняло головную боль. – Боец он, может, и никудышный, зато смел и снаряжен знаниями.
– Не стану противиться, – согласился Альгиус, – боюсь лишь, что, потеряв возлюбленную, безрассудством своим может он быть опасен. Но прежде нам нужно вернуться в дом ваш и посмотреть, что сталось с Ольцем.
Признаться, Бофранку менее всего хотелось знать, бродит ли по комнате мертвый слуга его или же лежит кучею остывшей плоти. Однако идти пришлось.
Подойдя с осторожностью к двери комнаты, Альгиус и Бофранк прислушались – оттуда не доносилось ни единого звука. Повернув ключ, Бофранк отворил дверь и заглянул внутрь. Свечи давно уже погасли, но уличный фонарь давал сквозь окно достаточно света, чтобы субкомиссар увидал своего слугу сидящим на полу и гложущим ножку стола. Захлопнув дверь, Бофранк тут же запер ее и сказал Альгиусу в душевной тоске:
– Он там… Грызет ножку стола – то ли в злобе, то ли с голоду… Правильно ли оставлять его так?
– Когда сотни подобных воспрянут, всем уже будет не до него, – сказал Альгиус. – Едемте за Жеалем.
Прохожие, торопившиеся кто на службу, кто по иным утренним делам, с тревогою смотрели в черное небо и сетовали на шутки погоды. Каждый надеялся, что тьма эта – сродни грозовым тучам, ибо искал самого простого объяснения происходящему.
В окнах лавок загорались огни – все шло как обычно, начался новый день, пусть и темный, словно ночь. Вдобавок стал накрапывать дождь, подтверждая мысли о чрезвычайно плотных тучах, сплошь покрывших небо. По дороге Бофранк услышал, как некий щеголь с уверенностью говорит, что в восточных предместьях уже почти светло, стало быть, и тут вскоре явится солнце.
Жеаля сыскать оказалось нетрудно, а объяснений он и слушать не стал, сказав только:
– Мне теперь все одно. Если вы утверждаете, что укажете мне убийцу, дайте только одеться и взять оружие.
Таким образом, к скотобойням отправились уже втроем – Бофранк при пистолете, шпаге и кинжале, Альгиус при кинжале и одолженном у Жеаля мушкете и Проктор Жеаль при двух пистолетах. Огнестрельное оружие представлялось более действенным против упыря, нежели клинки, и Бофранк имел некоторое представление о воздействии пуль на Шардена Клааке.
Дурным запахом веяло со скотобоен, но никто не обращал на него внимания. Под сенью низких корявых деревьев, что примыкали к скотобойням с севера, оказалось совсем темно, и Жеаль возжег предусмотрительно взятый с собою факел.
– Не стоит углубляться в рощу, – сказал Альгиус. – Если место это верное, то и здесь Колокол сработает.
Он развернул свою ношу и, держа в руке, качнул несколько раз. Звук, произведенный Колоколом, напоминал удар пестика о донце ступки – глухой и быстро иссякающий. Позвонив так три раза, Альгиус прошептал несколько длинных слов на абсолютно незнакомом Бофранку языке, но ничего не произошло.
– Что случилось? – спросил Жеаль.
– В самом деле, или Колокол не настоящий? Клааке обманул нас?!
– Колокол настоящий, и упырь не обманывал нас. Мы в междумирье, – торжественно произнес Альгиус, аккуратно завертывая Колокол обратно в тряпье. – И не поможет нам даже господь, ибо здесь мы – чужие…
И деревья качнули своими суковатыми ветками, и земля дрогнула, и воздух словно пробрала зябь, когда Хаиме Бофранк понял, как далеко он от мира, взрастившего и воспитавшего его.
И стала тьма.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Друг читатель!
Прошу, не держи на меня зла. С одной стороны, я вроде бы сделал все, что обещал в послесловии к первой книге. С другой – кое‑что запутал еще более. Но, как предупреждал уже в послесловии к «Двум квадратам», я не люблю концовки, в которых все становится на свои места, а умный сыщик собирает всех в кружок и повествует, как дошел до истины посредством чудных дедукций.
Чем закончилась последняя глава второй книги? Исполнением предначертаний. Не буду ничего обещать, но кажется мне, что третья и последняя книга «Чисел и знаков» окажется самой страшной, если вы понимаете, что такое страх.
Что до героев, то они поступали в основном так, как им пристало. Хаиме Бофранк был совершенно самостоятелен, и я не судья ему в деяниях его, а худородный Альгиус Собачий Мастер, ворвавшийся в повествование на правах героя второстепенного, к заключительным главам стал претендовать на равную Бофранку роль. Прикончить бы его, ан рука не поднимается.
Я и поныне в раздумьях, оставлять ли в живых юного Мальтуса Фолькона. Не являясь поклонником чудесных спасений, в то же время я не хотел бы терять столь удачного спутника Хаиме Бофранка… Но, сдается, я снова углубляюсь в подробности третьей книги – ужасного и горестного повествования о четырех всадниках.
Стало быть, до встречи!
С почтением,
ваш Юрий Н. Бурносов